Предатели

Глава 22. Обон

Воздух будто плавился во влажном и душном августе. Надрывно кричали цикады. С утра адъютант пришел обивать пороги. Сегодня праздник, отпустите на реку, все деревня идет, господин наместник, сжальтесь над убогими! Обон – праздник мертвых, главное торжество в году. Соуске застыл на пороге кабинета, внимательно слушая коленопреклоненного шинигами и отвечающего ему Ичимару. – Все бы только нажраться, – лениво тянул наместник, вертя кисть в руках и раздумывая метнуть ее, как кинжал. –  Идите. Глаза бы мои вас не видели… Ичимару стрельнул глазами в сторону Соуске. Одни в доме на всю ночь. Соуске поймал его взгляд. Адъютант, пятясь и беспрестанно кланяясь, выскочил на веранду, сделав вид, что не замечает, как переглянулись между собой старый развратник и молодой парень. Адъютант слишком много знал – пора было искать нового. – Ичимару-сама, можно мне тоже пойти в деревню? – спросил Соуске. – Да, – Гин сделал вид, что его здесь нет. – Я пока занят. Юнец мгновенно исчез. Жарко. Он ослабил оби и оттянул ворот. Облизнул губы. Вечером за воротами будут грохотать барабаны и стучать в танце, поднимая пыль, деревянные гета. Запах огней и треск самодельных фейерверков закружат головы. Жарко, ужасно жарко.  Даже от реки не веяло желанной прохладой. Ичимару расцепил браслеты, потер мокрые запястья, вытянул ноги и откинулся на спинку расшатанного стула. Стул скрипнул. Ветерок бы. Пальцы покалывало от липнущей к коже рейрёку. Крупицы… Дрянной мальчишка, как вкусно он пахнет! Его запахом пропитался весь дом. Ичимару проверил, не осталось ли срочных дел, даже дошел до архива и заглянул в «почтовый ящик» в столе – может, письмо от Куросаки – но и там было пусто… Соуске сбежал – танцевать, отбивая голыми пятками пыльную землю. Ему все вновь. Прежде Ичимару никуда его не отпускал. …Наступили сумерки, а Соуске не появился. Ичимару нацепил бубенцы, прошелся туда-сюда по двору, пнул голодную шавку, оскалившуюся на старого лиса, и вышел за ворота. Возле реки стучали барабаны, раздавались крики гуляк, и нестройный хор тянул древние песни. Огненное марево фонарей полыхало над крышами. Ближе к полуночи эти фонари снимут, и вереница селян потечет к реке пускать маячки для заблудших душ... Традиция, которую блюдут даже мертвые, – ведь память это все, что остается. Ичимару ожидал найти Соуске у реки. На берегу продолжалось празднество, но несколько селян уже, закатав рукава и подоткнув полы нарядных обносок за пояс, мастерили плотики и крепили пузатые фонари. Соуске стоял на вершине крутого откоса и смотрел. Его простая синяя юката пропиталась ночным ветром с запахом тины. Волосы слиплись в кудряшки и пахли потом и той же тиной. Гин остановился за плечом. – Занятно, да? – Да, – отвлеченно кивнул Соуске. Первая дюжина фонариков качалась на воде, течение уносило их дальше, к Сейрейтею. Речка поворачивала и скрывалась за холмом. Ни зги не было видно, только звезды и чернота. Ичимару прищурился. В воде мерцали отражения огней; лица людей, склонившиеся над фонариками, горели как угольки. – Что они делают? – тихо спросил Соуске. Недавно у него сломался голос. Детский звон уступил место задумчивой серьезности. Как сейчас. – Пишут имена на фонарях. – Имена? – Тех, кто ушел, и тех, кого не хотят забывать. Соуске вглядывался в темноту: – У вас есть такой человек, Ичимару–сама? Гин, сощурившись, чтобы не выдавать звериный блеск глаз в лунном свете, рассматривал загорелую шею и улыбался по привычке. – Нет, – наконец сказал он. – Это свойственно людям – помнить о ком-то кроме себя. В деревне стихли барабаны – вся толпа скоро двинется к реке. Парень нетерпеливо переступил босыми ногами. Ему тоже хотелось вниз, поиграть в поминки. Вот только кому? Разве что самому себе… – Пойдемте домой? – Соуске развернулся, но Гин схватил его за плечо. – Подожди. Пусти фонарик. – Для кого? – Для Тосена. Тосена Канаме. – Кто он был? – Он был, как и я… – Ичимару слегка толкнул его в спину. – Как и ты… Предателем. Соуске тотчас умчался. Лис спустился к берегу и стал наблюдать, спрятав руки в рукавах. Добрый старик поделился с Соуске фонарем и клочком бумаги с кусочком уголька. Огонь горел ярко, ровно. Парень подошел к задаче ответственно: устроился на мокром песке, ловко смастерил из досок плотик, прикрепил и зажег фонарь, а бумагу с именем прицепил на нитку к промасленному бумажному кокону. Руки казались черными против яркого света. …За эти сто с лишним лет кто-нибудь зажег для Тосена фонарь на Обон? Слепой глупец. Он мог бы спастись. Айзен-сама дал Вандервайсу приказ защищать его. Айзен-сама предупредил его первым о  нападении шинигами – подарил ему время и выбор. Как трогательно… Соуске заткнул за пояс края юката и вошел в воду, разгребая коленями водоросли и кувшинки. Он нашел холодное, сильное течение. Тогда только опустил маячок на воду и подтолкнул. Мимо плыли другие огни, а Соуске стоял и смотрел вслед своему, и свет танцевал вокруг его бедер. Гин сощурился так, что только огни заплясали сквозь ресницы. Как же он раньше-то не догадался? Айзен так заботился об этом слепце… Любил же его Айзен, по-своему, но любил – уж точно больше чем Гина. Вот где было сердце владыки, который так и не покорился чарам кицуне! Гин оскалился и прикусил губу. Но Тосена больше нет. И сердце владыки свободно. Соуске стоял посередине речки, зажатой меж холмов, и смотрел вдаль. В нем чувствовалось спокойствие, совершенно недетское. Два месяца назад было решено, что он примет участие в ежегодной церемонии совершеннолетия в деревне – и с тех пор он рос не по дням, а по часам, как заколдованный. На целую голову возвышался над сверстниками, и те завидовали, что он отъелся на казенных харчах. Руки под вздернутыми рукавами грубой юката еще тонкие, но сильные, длинные. Порыв ветра поднял рябь на реке. Он побрел к берегу. Прядь упала на лоб – и Гин заметил, что Соуске умылся и смочил волосы, зачесав их назад и за уши. Рассудок словно затмило. – Ичимару-сама, – позвал Соуске. В карих глазах сверкали огни. Гин засмотрелся на полные губы. – Домой, Соуске. Парень покорно зашагал по дороге, на ходу выпутывая подол юката из-за пояса. Гин шел позади. Ноги длинные с крупными икрами: блестящие, тонкие, мокрые, загорелые… Привычно заколотилось возбуждение под тяжелыми хакама. Они пришли в пустой дом. Гин затянул юнца в объятия еще на пороге. Луна вышла из-за облака и разложила квадраты от сёдзи по полу. Вспыхнули зеленые лисьи глаза. От Соуске пахло рекой и чужими людьми. Гин узнал этот запах. Его приносили с собой пьяные солдаты, возвращаясь под утро из веселых кварталов. – От тебя пахнет женщинами, – глухо прорычал лис, сминая в худых пальцах ворот его одежды. Парень смело глянул в зеленые глаза. – Да. Но ничего не было. – А что, могло бы быть?! – Гин криво усмехнулся. Соуске не дурак. Деревенские девчонки, вон, заглядываются на молодого шинигами. …Ревнуешь, лис? – Но я же люблю Ичимару-сама, – Соуске не отводил взгляда. Лис ткнул его в плечо. – Вымойся. Сам на нетвердых ногах прошел в спальню, зажег светильник. Раскатал на полу футон, переоделся в льняную юката. Задвинул сёдзи на веранду, переворошил полку в поисках склянки. Сел на постель и попытался собраться с мыслями. Но мыслей не было. Хотелось отомстить. За деревенских сук с речной пристани, которые не гнушались мальчишками, за въевшийся в тело Хогьёку, за Башню, но больше всего – за Тосена. Он был виноват в том, что кицуне не удалось получить контроль над сердцем владыки. Если бы Айзен подчинился ему еще тогда… Но Айзен – то ли разгадав его замысел, то ли победив наваждение – умер, и все пошло крахом. Или дал еще один шанс? За стеной шумела хором цикад и отдаленным грохотом барабанов лунная августовская ночь. По деревянному полу прошлись босые ноги – лис дернулся, и звякнули бубенцы на запястьях. Сунул склянку с мазью под подушку и обернулся, чтобы увидеть, как молодой парень в наскоро перехваченной поясом юката отодвинул створку двери. Гин не мог оторвать взгляда. Для Соуске «любовь» это только слово, но слово это означает «принадлежать». Ичимару притянул его, поцеловал в губы, уложил на футон. В голове шумело – но это все цикады, и горячая кровь, и жажда сладкой силы. Звякнули браслеты, и Гин содрал их и бросил в угол. Не до них. Соуске напряженно дышал, и смотрел, и валялся под ним в распахнутой юката. Гин убрал вьющиеся пряди с лица, погладил взмокшую тонкую шею и провел ладонью до низа живота. Скользнул костяшками пальцев вверх. Соуске следил за рукой мутными глазами. – Тебе нравится. Конечно, ему нравилось. Он раньше не понимал, отчего. С тринадцати лет кицуне насылал ему сладостные сновидения и смотрел, как тонкий слой испарины выступает на лбу, как сладко юнец дергается во сне… А утром стирает в бадье ночную юката, а лис хитро облизывает пальцы, все еще хранящие терпкий вкус. Гин перекатился на спину, притянул Соуске за плечо, надавил большим пальцем на губу – открой рот – и наклонил его голову к своему животу: – Помнишь, как я тебе делал?.. Плечи и спина напряглись, но он подчинился. Гин развязал пояс. Горячий небольшой рот с пухлыми губами и скользким языком. Сладкий. Ичимару вздыхал, жмурился, и крепче держал его за затылок. И не позволил отпрянуть. – Глотай, – Ичимару поднял его с колен рывком, повалил на футон и прижался губами к липким губам, не давая выплюнуть. Он еще вздрагивал от резкого удовольствия… Обхватил сочащийся семенем член. Соуске сглотнул – Гин снова поцеловал его, проталкивая язык в рот. Лицо было мокрое от слюны и пота, пальцы скользили, когда он размазывал сперму по его губам. У Соуске горели щеки и лихорадочно блестели глаза. Ичимару опустил руку на его пах и чуть сжал. Тонкие бедра взметнулись вверх. Гин наклонился. Соуске выгнулся и запрокинул голову. Через минуту он кончил и, весь в мыле, упал на одеяло. Жарко. Свеча ходила ходуном – не от ветра, а от накопившейся в комнате рейацу. Словно перед грозой. Свет плясал на бронзовой мокрой коже. Соуске зажмурился, закусил губу и дернулся, вцепился пальцами в волосы на макушке. Острый локоть. Ичимару перехватил предплечье, завел его руку за голову и поцеловал шероховатые складки на локте. Вспоминает. Но ему больше не страшно. Лис научил его не бояться. – Что ты видишь? – шепотом. Незнакомые картины проносятся перед глазами. Первыми приходят самые сильные чувства… Пока еще он не понимает, что это, но Соуске – умница, он справится с образами, он умеет… Соуске вцепился в руку и потянулся поцеловать. Узнал? Нет – Гин рассмеялся. Владыка не позволял себе кусаться, даже играючи… но щенку можно. Пока не помнит, можно делать что угодно. Гин опустился, взял в рот его член, мгновенно напрягшийся. Соуске мотнул головой со стоном. …Аж дыхание остановилось. А потом бросилось наверстывать упущенное – вдох, выдох, вдох – губами вдоль ребер, и прижать бедра к мокрому одеялу, чтобы не дергался… А еще лучше – перевернуть на живот, поднять на колени – едва соображает от страсти, – глаза потемнели, не видит ничего вокруг – ткнуть лицом в подушку, задницей кверху… Соуске еще ловил ртом воздух, когда Ичимару, выворачивая ему руки, содрал со слабо сопротивляющегося юнца юката. Ковырнул мази целую горсть и протолкнул чуть дрожащий палец. Если б хоть раз дернулся – Гин не смог бы удержать. Соуске уже сравнялся с ним в силе. Но он привык не сопротивляться. Игры в постели, блудливые руки Ичимару, сочные поцелуи – неудивительно. Пальцы ездили внутри, растирая шелковистую кожу. Гин подался вперед, целуя между лопатками. Соуске вздрогнул. – Ичимару-сама… – Потерпи. Он прижал к влажной коже член и протолкнул. Парень вздрогнул. Сжался весь. Ичимару дернулся от пронзившего его наслаждения. – Расслабься… Дальше. Жарко. Гин раздвинул его ноги шире, сжал в ладонях ягодицы. Толкнулся внутрь резко, так, что Соуске снова сжался. Ичимару дернул его назад, заставляя сесть – как же горячо и хорошо внутри – и запрокинул ему голову, шепча в самое ухо: – Любишь? Соуске выдохнул сдавленно «да» и предупредительно вцепился в пальцы Ичимару, сжимающие его бедра. Гин раскачивал его на коленях. Соуске кусал нижнюю губу и выгибался. Но ему не позволено было слезть, а Ичимару решил приняться за него всерьез. Поставил на колени на футон и вошел поглубже. Соуске отпрянул, но Ичимару подхватил его под живот, навалился сверху, трахая глубоко и резко. Забившееся дыхание только больше провоцировало. Ему и минуты не понадобилось, чтобы кончить. Он лег на футон, заставил Соуске лечь рядом, обнял за плечи, не отпуская. Хотелось еще – этого было слишком мало! Гин наклонился к лопаткам и лизнул вдоль хребта. Сладко… – Больно, Соуске? – спросил он, щурясь от удовольствия. Парень кивнул: – Да. – Ты вытерпишь, – он перегнулся через него, вдавив в футон и шаря руками по круглой заднице. Соуске зажмурился: – Так всегда будет? Больно? – Нет, ты научишься… когда–нибудь. Сегодня все наслаждение, Соуске, будет моим, – лис глухо рассмеялся в висок с налипшими кудряшками волос. – И уж прости, что я тебя не пожалею… – Как вам угодно, – Соуске выгнулся навстречу. – Ичимару-сама. …Вот уже свечка потухла, фитиль утонул в плавленом воске, стало темно, и комнату залил лунный свет. В доме было тихо, за забором орали цикады, а в комнате раздавались судорожные вздохи вперемешку с тяжелым дыханием, шелестом одеяла и сдавленными вскриками, от которых по коже разбегались приятные мурашки. Кицуне играл с человеком. Гин проснулся один на развороченной постели. Створка сёдзи была отодвинута. На веранду падали косые желтые отблески – за крышами всходило солнце. Заскрипели доски, когда кто–то из вернувшихся с пьянки бойцов выполз из кровати и по стеночке добрался до лестницы, ведущей на нижнюю веранду; затем неуверенные тяжелые шаги спустились во двор с противоположной стороны дома, где находился туалет. Больше никто не шумел – словно вымерли все. Соуске в комнате не было. Гин нашел помятую юката на полу и оделся. За одну ночь мальчишке пришлось вспомнить несколько жизней и смертей. Мог и свихнуться. Пойти поискать его… Соуске стоял на веранде, опираясь спиной и затылком о высохшую деревянную балку, и наблюдал зарево на востоке. При звуке шуршащих шагов обернулся и выпрямился. На шее алел след от укуса. Поклонился наместнику. – Доброе утро, – протянул Гин, щурясь. – Доброе утро. Кицуне наклонил голову, вглядываясь в высокую фигуру и прощупывая его рейацу. Ничего не изменилось. Не вспомнил еще? Гин вздохнул: – Почему ты дал им казнить себя? Соуске смотрел на него чистыми карими глазами. – И мне не сказал ничего. Это было нечестно, – продолжил с усмешкой лис, уже не рассчитывая на ответ. Но хотя бы высказаться. – От Тосена ты ничего не скрывал. – Канаме меня не предавал, – в глазах молодого парня блеснула сталь, и у Гина волосы зашевелились на затылке. – Мне жаль, что ты попал в Башню. А голос у него срывался, хотя он старался говорить тихо и внушительно – так как раньше. – Знаешь, я был готов к тому, что меня ждет в Башне Раскаяния, – сказал вдруг Соуске. – Одиночество, сожаление – потом отчаяние. Таков ее механизм – заставлять преступников возвращаться снова и снова в прошлое, пока они не сломаются и не сойдут с ума. Когда Канаме убили, я думал, что Башня заставит меня вспоминать об этом и сожалеть каждую минуту, – он замолчал на миг. – Но вот что странно. Я мог думать только о тебе. Он шагнул навстречу обмершему от нехорошего предчувствия кицуне. – Твое колдовство спасло меня. – Спасло от того, чтобы не сдаться шинигами? – спросил Гин. – Если бы я не принес тебе проволоку, ты погиб бы. – Но ты принес. – Откуда ты знал, что я принесу? – По–другому и быть не могло. Ты не мог ее выкинуть. Она была твоим единственным оружием. Ты не мог не придти ко мне – ты хотел услышать ответы. Я верил в тебя, Гин. – Вы рисковали. – Да, я рисковал. Но Айзен Соуске должен был умереть. В последний раз. – Расплачивались за грехи, да? – Их было немало, не так ли? Немало – молчаливо согласился Ичимару. И, наверняка, Айзен еще не вспомнил все. – Если бы ты умер, я бы умер с тобой, – худое лисье лицо скривилось в улыбке. – Я не могу нарушить уговор, помнишь? – Но ты не умер. – Потому что ты этого не хотел, так? – Так. – Я рад. Без вас было скучно, владыка, – Гин довольно улыбнулся.– Надеюсь, вы не станете мне мстить за то, как я обошелся с вашим телом? – А ты, Гин, не станешь мне мстить за то, как я обошелся с твоей душой? – Айзен-тайчо, – укоризненно протянул лис. – Я в вашем полном распоряжении, пока наш уговор в силе. Кстати, когда вы заберете Хогъёку? – Пока он мне не нужен, – Соуске подошел к лису и взглянул в прищуренные глаза. – Дай мне время, Гин, вырасти. Понять, что изменилось. А пока все остается по-прежнему. – Конечно, – Ичимару натянуто улыбнулся, соглашаясь со всем, лишь бы не чувствовать на себе этого пронзительного взгляда. Лисьи инстинкты кричали, что этот человек опасен, и что кицуне не имеет над ним никакой власти. Защититься не сможет. Убежать нельзя. И удержать почти невозможно. Соуске прошел мимо с улыбкой и скрылся в доме. – Вам сделать чай, Ичимару-сама? – услужливо донеслось из комнаты. От автора - в который раз: сделала Соуске постарше хотя бы с виду))) Церемонию совершеннолетия для юных самураев проводили с 12-16 лет.