Nice to meat you

Все начиналось с безобидного. Впрочем, кто из нас совершил великое открытие или построил башню до небес за один день? У всего есть зерно. Крохотное, невесомое… Гнездящееся в темноте, во влажном объятии земли, оно зреет и увеличивается. Стоило бы вырвать его с корнем. Выкорчевать. Стоило бы. Но я не стал. Дал зерну оформиться в небольшой корнеплод, прорости, ныряя глубже во тьму почвы, словно пытаясь добраться до сути, дотянуться до ядра теневого мира… Рыжий одноклассник поставил мне подножку. Кучерявый бросил слюнявую бумагу мне за шиворот. Долговязый выбросил рюкзак в окно. Рыжий украл мой брелок. Учительница сказала, что я все наврал. Пучеглазый поколотил меня на перемене. Я ткнул пальцем ему в глаз. Меня наказали. Это случилось за одну осень в новой школе. Лёжа по ночам, я поливал и удобрял свое маленькое зернышко фантазиями. Представлял, как выдавливаю яд в сахарную пудру и осыпаю ею печенья. Приношу в школу. Угощаю рыжего, кучерявого, долговязого и пучеглазого. Не забываю о классной руководительнице. Они начинают кашлять кровью и задыхаться. Рвут на себе одежду, словно это поможет им освободиться. Но нет. Освободит их лишь смерть. Утром смотрюсь в зеркало, когда расчесываюсь. Это нужно, ведь волосы у меня страшно непослушные. Цвета коричневой мыши: чёлка очень быстро жирнеет, кончики вьются, волосинки пушатся и тянутся за гребнем. Зелёные глаза косят. Ноздри сильно большие. Губы очень пухлые, как у матери. Но мать я видел только на фотографиях. Она покончила с собой во время послеродовой депрессии. Зима. Ненавижу зиму. Хруст снега не вызывает радости. Гололёд раздражает. Уже два новых синяка — и это только начало. Долговязый и кучерявый крепко меня держали. Уж они-то едят сытнее, чем я, и сил в них больше. Рыжий скатал огромный снежок и запихнул мне за шиворот. Пучеглазый оторвал с низкой грязной крыши над крыльцом гигантскую сосульку. Сжал мне челюсть, стал проталкивать в рот, под грязные шутки приятелей. Закончилось, когда появились взрослые и пригрозили. Ненавижу зиму. Она, впрочем, никогда не кончается… А зерну зима нравилась. Под шапкой снега ему было уютнее. Мороз ласкал его, корки льда освежали. Зимний ветер пел ему колыбельные. Фантазии менялись. Этой ночью я стоял в подвале с железными креслами, что впаяны в пол. На них, скованные, сидели одноклассники, учителя и отец. Чем провинился отец? Об этом чуть позже. Я вырывал зубы рыжему плоскогубцами. А потом ими же стискивал его губы, чтоб сделать их плоскими. Находите мою детскую игру слов? Я вырезал глаза пучеглазому. Больше он не был пучеглазым. Я нарисовал красные кучеряшки лезвием кучерявому на лице. Он превратился в одну большую слепую рану. Я сломал ноги долговязому, теперь они смотрели в другую сторону, как на рисунке маленького неумелого ребёнка. Можно было их полностью отрезать, но сложно. Пила так безнадёжно застревала, встречаясь с костью… Когда я все-таки закончил, долговязый стал настоящим коротышкой. А рыжий почти не изменился. Только его рот стал уродливой красной дыркой. В неё без труда можно было просунуть сосульку. Зерно пело, когда я погружался в мир фантазий. Оно цвело, играло, росло, множилось, обращалось в бесконечность и сжималось до напряжённой точки, чтобы взорваться… Так, однажды, я заметил, что фантазии становятся плотнее и насыщеннее, и вызывают отклик в теле. В паху. А потом снова приходило тусклое зимнее утро, похожее на ночь. Трепало мои сонные плечи, вело прочь из мягкой постели. Я просыпался, а зерно засыпало. Но это ненадолго. Отец ударил меня ремнем по лицу и рассек губу. Он назвал меня неблагодарным ублюдком, а мою покойную мать шлюхой. Сказал, что она умертвила себя, от осознания, какой урод у неё родился… Метель выла. Зерно зрело. Я вырывал ногти отцу и делал дырку в его черепе, словно провожу пациенту лоботомию. Он кричал. Зерно кричало. Тело кричало. Ночь кричала и грелась, превращаясь в лето. Зной окутывал. Я смотрел в зеркало и расчесывал волосы. Коричневая мышь. Корнеплод рос. Рыжий пытался меня душить. Долговязый с кучерявым закрыли меня в шкафу. Гололёд наслаивался на дороги. Сугробы становились размером с многоэтажки. Зимнее солнце взывало к корнеплоду в моей груди. Отец разозлился, что я собрал мало бутылок. Отец порезал мне руку осколком. Корнеплод грел меня изнутри. Арктический ветер бил по щекам. Учительница велела мне встать в угол. Я стоял перед зеркалом. Косые зелёные глаза. Пухлые губы. Это от матери. Мать была шлюхой и убила себя, оттого что родила такого ублюдка. Корнеплод наполнился сполна. Прорезались высокие стебли. Полили соки. Я разбил голову рыжему. Я… Я разбил голову рыжему. Правда. Это была не фантазия. Мне было 18. Я все также плохо ладил со всеми. Они гнались за мной. Зачем? Не помню. Шок впитался в память и вытравил детали. Они разделились. Я бежал между гаражей. Огромная стоянка. Дикие собаки. Гаражи. Нет людей, только редкие автомобили. Рыжий нагнал. Загнал в угол. Вокруг ни души. Лай вдали. В сумке стеклянная бутылка с кока-колой. Он приближался, ругался, угрожал. Не ждал настоящего отпора. Не ждал, что стекло может так звонко разбиться о его череп. Не ждал, что кровь зальет лицо. Что сознание утечет, как песок через пальцы… Я тоже не ждал, на самом деле. Пальцы так уверенно обхватывали горлышко, словно всегда знали, что это случится, и с нетерпением ждали этого момента. Разумные пальцы. Ясновидящие. Вот тогда корнеплод внутри лопнул. Рассыпался благословенными зернами внутри меня. Зародил целый лес. Плодотворный, июньский лес. Зима наконец-то закончилась. Пришло лето. Вечное лето. Но эта история не только о моем зерне и лете. Она о другом. О зеркале. О волосах цвета коричневой мыши. О косых зелёных глазах. Больших ноздрях, нелепых веснушках, пухлых губах, как у матери… С чего бы? — спросите. Это ведь вовсе не важно. — подумаете. Но, оказалось, важно… Безумно важно. В тот день я его потерял. Свое отражение. Смотрел на пыльную зеркальную поверхность и больше ничего не видел. Словно меня никогда и не существовало… Я нашёл кучерявого, и привязал к нему кусок бетона, когда столкнул в самое глубокое озеро в лесу. Я нашёл долговязого, и позаботился о маленьком пожаре в его маленьком доме, где ему точно было тесно. Я нашёл пучеглазого, и позволил ему быть слепым и разделенным на части, как паззл. Я нашёл учительницу, и у нее случился инфаркт. Я нашёл отца, и отец покончил жизнь самоубийством, от того, какой же его сын ублюдок. Но своего отражения я так и не нашёл… Скольких ещё предстоит найти, прежде чем оно вернётся? Моё настоящее отражение. Отражение убийцы.