obfuscation

Зайдя в квартиру, Леше хочется сразу завалиться на кровать и проспать, желательно, часов двадцать, но даже сейчас не получается расслабиться, потому что измазанный кровью Вова, подталкиваемый энергией, дарованной Спидхилом, уже подбегает к дивану, совсем недавно пережившим химчистку после прошлого заказа. — Стоять, — командует Леша, заставляя Вову мелко вздрогнуть и вопросительно обернуться. — Сначала пиздуй в душ, иначе сам будешь кровь от дивана отдраивать. И шмотки в стирку закинь, от них воняет скотобойней. — А надеть мне что? — Хоть голый ходи, мне похуй, — машет рукой Леша, стягивая плащ с уставших плечей. — Или из моих че-нить возьми, там вешалка наверху. Кивнув, Вова взбегает вверх по лестнице и скрывается в ванной комнате. Леша в это время разувается, подходит к многострадальному дивану и неторопливо опускается на мягкую поверхность, включает телевизор и тут же ставит громкость на минимум, чтобы хоть что-то играло на фоне, разбавляя тишину, но не отвлекая. Иногда он даже жалеет, что переехал год назад из шумной и никогда не засыпающей мегабашни, стены которой были настолько тонкие, что Леша в подробностях знал причины развода соседей и то, насколько классно трахается чувак из квартиры напротив. Тогда это раздражало и послужило не последней причиной переезда, но сейчас он не отказался бы от какого-нибудь отвлекающего от собственных мыслей шума. Когда со второго этажа начинает слышаться журчание воды, Леша пишет Вадиму и спрашивает о состоянии Славы — все-таки, друга неплохо задело в перестрелке, случившейся, отчасти, по вине самого Леши. Спустя две минуты приходит ответ, сообщающий, что Слава в норме, знакомый рипер его сразу подлатал, даже органы менять не пришлось. Удовлетворившись и успокоившись, Леша откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Всплеск адреналина кончился, напряжение перестрелки давно схлынуло, и теперь тянущая боль в мышцах ощущается гораздо сильнее. В голову приходит мысль принять болеутоляющее или вколоть стимулятор, но Леша ее сразу откидывает. В доме остались только сильные колеса, отхода после которых придется терпеть весь завтрашний день. Лучше уж переждать. — Я собираюсь нажраться, как свинья, — Вовин голос вырывает Лешу из собственных мыслей. — Мне хуево. Ну… Не физически. Ты понимаешь. — Тебе ж сказали, это отхода, — отмахивается Леша, открывая глаза. Беглый взгляд, брошенный на Вову, тут же заставляет пожалеть о собственных словах, сказанных несколькими минутами ранее. Мальчишка одет в блядскую длинную рубашку, доставшуюся Леше после какого-то заказа, и старые шорты, не отправленные в помойку только из жалости. Черная хлопковая ткань едва достает Вове до середины бедра, а рубашка застегнута только на три средние пуговицы. Не знай Леша наверняка, он бы решил, что это глупая попытка соблазнения. Глупая, но пиздец какая действенная. Вова выглядит до невозможности нелепо не в своей одежде, и в то же время Леша ловит себя на том, что отвести взгляд от бледной шеи, по которой стекают капли воды с влажных волос, становится невыносимо трудно. — Я не спрашивал, — с нагловатой улыбкой поясняет Вова и подходит к холодильнику, рядом с которым стоит бутылка, неделю назад подаренная кем-то из довольных клиентов. — Будешь? Брать тебе стакан? — Хуй с тобой, — спустя секунду вздыхает Леша, не находя в себе сил спорить. — Бери. Вряд ли идея напиться сейчас является хорошей, но наемник попросту не способен справедливо оценивать ситуацию. Все-таки, иногда можно позволить себе не думать и совершать паршивые поступки. На кофейный столик со звоном опускаются два стакана и литровая, запечатанная бутылка виски. Вова усаживается рядом с Лешей и со знанием дела свинчивает крышку с горлышка. Янтарная жидкость с приятным, обещающим журчанием наполняет стаканы, и Вова первый делает глоток, даже не морщась. Леша следует его примеру, тут же чувствуя, как алкоголь обжигает нёбо и отдается приятным теплом внутри. — Вкусно, — замечает Вова, обхватывает горлышко ладонью и оглядывает блестящую золотом этикетку. — Ебать, нигде такого не видел. Сколько стоил? — Не знаю, — мотает головой Леша. — Подарили. Наверное, дохуя. Повисает многозначительное молчание, почему-то не кажущееся неловким. Может, дело в тихом шорохе телепрограммы или алкоголе, а может, в чем-то другом или всем сразу. — Завтра надо к Амине съездить, — вдруг задумчиво тянет Вова, будто разговаривает сам с собой. — Все еще думаешь, что она поможет? — заново отчитывать Леша не собирается, нет уже ни сил, ни желания, но не высказать свое мнение по этому поводу он не может. — Если да, то поздравляю, ты идиота кусок. — А хули делать-то, — как-то выхолощено пожимает плечами Вова, залпом вливая в себя остатки виски в стакане. — У меня, если ты не заметил, вариантов особо нихуя. — Мокривский, — без интереса хмыкает Леша. Продолжать явно не приятный для обоих разговор не хочется, но и промолчать просто нельзя. — Твой этот, блядь, недопиджак? — поднимает брови Вова. — Не знаю. Не нравится он мне. На языке вертится ответ — «а Амина, блядь, нравится?», но Леша молчит, делая глоток виски и отводя взгляд от Вовы, который, вытянув оголенные ноги и упершись пятками в кофейный столик, сжимает в ладонях пустой стакан. — Я схожу с тобой к Вудуистам, — говорит Леша. — Зачем? — Чтобы не получилось, как в прошлый раз. Думаешь, Амина не могла защитить тебя от Дозора? — Леша делает глоток виски. — Могла, еще как. Но не захотела. — Почему? — хмурится Вова. — Да блядь, потому что она из Вудуистов, — раздражается Леша, но, видя непонимание на лице собеседника, все же поясняет. — Ты сделал, что обещал ей, а значит, можешь радостно отправиться нахуй. Никто не прикроет твою жопу, потому что никакой, даже самый ебнутый фиксер не станет работать с этими, блядь, псевдо-колдунами. — То есть, они мне не помогут, — заключает Вова, убирая ноги со столика и наклоняясь, чтобы подлить еще виски. — Я этого не говорил, — дергает головой Леша. — Может, и помогут. Дело здесь в постановке вопроса. — Типо… «или вы вытаскиваете щепку, или мы разносим к хуям вас и всю вашу ебучую Пасифику»? — Что-то вроде. — Блядь, и как я мог не догадаться, — с досадой вздыхает Вова спустя несколько мгновений. — Мне показалось, что Амина заслуживает доверия… — Те, кто выглядят самыми честными, на самом деле самые лжи-вы-е, — Леша качает головой. Под конец стакана вкус виски проявляется на полную, и Леша, к своему удивлению, даже может понять людей, отдающих баснословные деньги за бутылку. Сам он никогда не стал бы так тратиться, и дело совсем не в отсутствии нужного количества эдди в карманах. Дорогой алкоголь ощущается по-другому, и если обычным людям он дает чувство превосходства над другими, мимолетное удовольствие от прикосновения к сакральной жизни ни в чем не нуждающегося человека, Леша же сразу начинает чувствовать себя корпоратом, ебаным пиджаком, нажившимся на чужих судьбах и сейчас преспокойно попивающим виски, стоящий чуть больше средней зарплаты по городу. Сейчас, скорее всего из-за Вовы, такого ощущения нет. Пока Вова рядом, пьет янтарную жидкость и глядит в окно, этот виски — обычный виски, а не маркер губителя тысяч жизней. — Кстати, о вариантах, — вдруг говорит Леша, вспомнив утреннюю встречу. — Я разговаривал с Дрейком. — С кем, блядь? — Телохранитель Сабуро, — хмыкает Леша. — Бывший. — А, тот, что ли? — хмурится Вова. — Да, я помню, у него лицо еще, будто обосрется прям щас. И че он тебе сказал? — он усмехается, делая глоток виски. После небольшой паузы Леша, отхлебнув из стакана, отвечает: — Мы очень мило поболтали в какой-то забегаловке, и он предложил свою помощь. С чипом. — Звучит, как начало анекдота. Ему-то я на кой хрен сдался? — Не ему, — усмехнувшись, качает головой Леша. — Ханако Арасаке. Мы с тобой — свидетели убийства Сабуро, а у Дрейка в жопе по этому поводу свербит. Если мы дадим показания и докажем совету директоров, что Ёринобу — убийца, то Арасака, по словам Дрейка, извлечет твой чип. — А это уже звучит, как начало очень хуевого анекдота, дядь, — кривится Вова, наполняя свой стакан до верха. — Если будет выбор, пустить себе пулю в лоб или связаться с пиджаками, я спущу курок, не задумываясь. Хмыкнув, Леша ничего не говорит. Вова донельзя точно описал его собственное отношение к Арасаке, и если бы вопрос стоял о жизни самого Леши, он ни за что бы не согласился сотрудничать. Но сейчас речь идет совершенно о другом, и в случае, если варианты с Вудуистами и Мокривским не сработают, Леша будет готов пойти на крайние меры. — Я уверен, до этого не дойдет. — Как знать, — на удивление тихо отзывается Вова, потупив взгляд. — Слушай, хотел попросить… Раз уж все равно я с тобой везде таскаюсь, может, и в этот момент рядом буду… просто обнули меня, ладно? Я не хочу терять себя. Как там Руслан сказал? Мозг будет выполнять только простейшие команды, — его голос предательски дрожит, Вова поджимает губы и поднимает взгляд к окну. — Завали, — грубо прерывает Леша. — Ничего из этого не случится, понял? Странно, но в этот момент забываются все собственные проблемы, ведь перед Лешей сейчас сидит ребенок, отчаянно скрывающий страх перед смертью в одиночестве за бравадой из шуток и спеси. С ошеломляющей ясностью Леша осознает, что Вова действительно умирает, медленно и мучительно, не жалуясь, болезненно и жутко, выказав свой ужас только в этой последней короткой фразе. Леша залпом допивает свой виски. Молчание затягивается, и взгляд невольно перемещается к телевизору, из которого человек в лохмотьях, бегающим, психозным взглядом проходясь по ведущим и другим приглашенным гостям, пытается доказать, что корпорации вероломно следят за жизнями людей через установленные глазные импланты. — Знаешь, я же никогда не убивал, — вдруг говорит Вова, уже успокоившись и чуть пьяно растягивая слова. — Ну, самостоятельно. Без чипа. — Это ты к чему? — Просто так, — машет рукой Вова, делая глоток виски. — Мне… знаешь, сложно, ну, смотреть потом. Я не особо осознаю, что делаю, когда щепка работает, и бывает, что я прихожу в себя внутри ебаной кровавой бани, и вообще не помню, как это произошло. — Ты совсем не можешь себя контролировать? — спрашивает Леша, наполняя свой стакан до краев, и одна янтарная капля попадает ему на запястье. — Не особо, — поджимает губы Вова. — Если, например, мне нужно сделать что-то быстро, то, в принципе, могу, но это очень сложно. Я понимаю, что происходит, и в теории могу повлиять на свои действия. Но если идет какой-нибудь ебанутый замес, у меня так было один раз, мы с Сережей случайно попали на стрелку Когтей и Мальстрема, и чип действует долго, то я просто… отрубаюсь, — он хмурится, отхлебывает виски и отворачивается на секунду, будто рассказывает что-то стыдное. — Сознание выключается, и в такие моменты я реально будто ловлю киберпсихоз. Сереге тогда пришлось меня прикладом ебануть, чтобы прошло, недели две потом шишка была. — Действенные у вас методы, — кивает Леша. — В Арасаке явно перестарались, когда решали, что именно включает в себя слово «суперсолдат». Вову жалко, и именно в этот момент Леша понимает, насколько сильно они отличаются. Леша всегда убивал собственноручно, осознавал весь процесс, чувствовал каждую секунду, как жизнь уходит из тела и ощущал холодную рукоять пистолета в своей ладони — прекрасное напоминание о том, кто он есть и что сделал. Он пережил все стадии становления: упивался собственной властью над чужими жизнями, захлебывался паникой от призраков жертв, приходящих в кошмарах, пытался завязать и наконец смог принять, что измазался в крови уже не по локоть, а по самые гланды, и ничто не сможет этого изменить. А с Вовой ситуация другая. Вместо запутанного, болезненного клубка чувств у него четкий и нерушимый итог — гора трупов, ноль эмоций во время и леденящий ужас после. Это как пытаться решить задачу, зная только ответ и не имея условия: вроде, конечный результат есть, истекает кровью прямо у подошв, но полная картинка не складывается, оставляя пробелы непонимания в сознании. И Леша даже не знает, что хуже: проживать каждую эмоцию чужой смерти или же впадать в умиротворенное забытие, приходя в себя только когда все закончилось. — Ты Арасаку из-за семьи ненавидишь? — понизив голос, интересуется Вова. Виски уже начинает давать в голову, Леша чувствует приятное тепло, равномерно разливающееся по телу, а мысли становятся спутанными, вязкими, как топленый сахар. Но Лешу мажет явно меньше, чем Вову, который, откинув голову на спинку дивана, расслабленно созерцает потолок. — Не только, — равнодушно пожимает плечами Леша. — Да, они грохнули моих родителей, развалили жизнь сестре, и это нихуевая такая причина для ненависти. Но, знаешь, нет. Корпы превратили Найт-Сити в машину, которая ломает судьбы, уничтожает надежды и выкачивает деньги. Они давно получили контроль над нашей жизнью, но теперь им нужны наши души. Это война людей против системы, которая перестала нам подчиняться. Борьба с блядскими силами энтропии. — Ты мне щас затираешь хуйню из разряда «раньше было лучше»? — пьяно смеется Вова и как ни в чем не бывало закидывает ноги Леше на колени, спиной упираясь в спинку дивана. — Хуйню из разряда «пришли корпы и разъебали город», — кривится Леша, едва заметно вздрагивает, но все же опускает ладони на чужие худые голени, чувствуя, как Вовина кожа покрывается мурашками. Едва Леша достает сигарету из пачки, как Вова тут же протягивает ладонь в немой просьбе. Скривив губы в усмешке, Леша покорно вставляет курево между чужих пальцев. — У тебя есть сестра? — спрашивает Вова, поднимая брови и вставляя в рот сигарету. — Была. — А что с ней случилось? Ты не рассказывал. — Передоз Синтококсом. Захлебнулась рвотой, — отзывается Леша, подкуривая и протягивая зажигалку Вове. — Лет восемь назад. — А Арасака тут причем? — склоняет голову Вова, щелкая зажигалкой и затягиваясь никотином. — Смерть родителей ее сломала, — Леша отвечает, выдыхая дым через нос. — Ее тогда со скрипом приняли в какой-то бордель, совсем клоповник, где не проверяют документы — пиджаки позаботились, чтобы на нашем будущем был поставлен крест, и там какой-то ублюдок снабжал ее этим дерьмом, забирая часть зарплаты. — Пиздец, — заключает Вова. — А я думал, что это у меня жизнь не сложилась. Леша невесело смеется, заполняя свой стакан и стряхивая пепел с сигареты в многострадальную чашку. Свободная ладонь все еще лежит на горячей коже чужой ноги, и он не может не поддаться искушению провести по ней, почувствовать под подушечками пальцев чужое тепло. Леша делает большой глоток виски, надеясь, что это поможет отвлечься. — Эй, включи подсветку, — вдруг просит Вова, пьяно посмеиваясь. — Фиолетовую. Леша выбирает фиолетовый цвет на панели биомона, основные лампы выключаются, и в помещении тут же становится темнее. Какой же Вова красивый. Леша смотрит и откровенно залипает, не отдавая себе отчета. Бледная кожа Вовы окрашена в розово-фиолетовый оттенок, а обесцвеченные волосы чуть спутались, и беспорядочно сползают на лоб. Плечи чуть дергаются от дыхания, голова наклонена влево. Леша медленно проводит ладонью по чужой ноге, вызвав у Вовы едва заметную усмешку. Признаваться себе в том, что Леша не может отвести взгляда от выделяющихся ключиц, не скрытых тканью, он не собирается, но в то же время понимает, что в конечном итоге все-таки придется принять это как факт. Большая Лешина рубашка на Вове чуть сползает, оголяя плечо, и в глаза бросается татуировка. Это рисунок человека — он стоит боком и смотрит вдаль, подняв левую руку, будто указывая на что-то. В свободной ладони зажата длинная походная палка. За его спиной рюкзак, а рядом стоит белая костлявая собака с осиной талией, в раздумьях опустившая голову вниз. Человек стоит на краю крыши и делает шаг вперед, в пустоту, в неизвестность. Леша хмурится. Что-то очень знакомое, но он не может понять, что. — Она что-то значит? — Что? А, ты про татуху, — Вова кивает и оттягивает край рубашки, показывая рисунок. — Неа. Мне эскиз понравился, Даша год назад набила. Она сказала, что это мистическая какая-то тема, гадания вроде, не ебу. Я не особо вдавался, просто захотел, чтобы оно было. — Красиво. Лешины татуировки тоже не имеют особого смысла. Точнее, не имеют изначально заложенного, обязательно пиздец какого глубокого значения, которым потом можно хвастаться, доказывая окружающим свою тонкую душевную организацию. Лешу от такой показушности скорее тянет блевать, чем восхищаться чьим-то богатым внутренним миром. Все это слишком неискреннее, фальшивое и глупое. Какая-нибудь смазанная, позеленевшая от дешевой татуировочной краски роза на плече пропитого Мальстремовца будет в разы искреннее, чем дохуя глубокомысленная и ровная, до миллиметра выверенная надпись о смысле жизни на запястье новобранца из Валентино. Некоторые татуировки на плечах Леши стали напоминанием об уже мертвых близких людях, какие-то набиты друзьями совсем давно по юной глупости, и оставшиеся — лишь из желания оставить на своем теле понравившиеся рисунки. — Откуда шрам? — спрашивает Леша, замечая на чужой вздымающейся груди тонкую белесую полосу, берущую начало от правой ключицы и уходящую вниз, за грань рубашки. — Старый, — машет ладонью Вова, лениво отхлебывая виски. — Один мудак позвал меня в випку в Лиззис, видимо, спутав слова официант и проститутка, а потом, когда я дал ему по яйцам, полоснул мне по груди. У него клинки были как у тебя в руках, только паленые какие-то, прикинь, их заело тогда, иначе мои ребра бы в фарш превратились. — Разве в Лиззис есть живое меню? — интересуется Леша, хотя все его внимание сосредоточено на чужих ногах и собственных ладонях, проходящих по все большей площади голой кожи. — Неа, — мотает головой Вова, двигаясь ближе к Леше, так, чтобы задницей прижиматься к его боковой стороне бедра. — Только вирты. Но каждый второй все равно приходит и просит девочку, мол, заплатит двойную цену и прочую лабуду. Татьяна их, конечно, нахуй шлет. Тихо рассмеявшись, Леша залпом допивает свой виски и замечает, что в бутылке осталось меньше половины. Его свободная ладонь продолжает неосознанно гладить Вову уже по бедру, и жар его кожи передается Леше, заставляя шумно вздохнуть. Вова поднимает взгляд, встречаясь глазами с Лешей. Не отводит, проедает расширенными зрачками дыры в коже, смотрит пристально, пытливо. А потом тихо усмехается, подается вперед и перелезает Леше на колени, обвивая руками шею. Это выглядит как издевательство чистой воды, Леша чувствует жар чужой кожи даже сквозь ткань джинс и признается себе, что никогда еще так сильно не хотел разложить пацана на этом диване. Вова касается кончиком своего носа чужого и глядит с лисьим прищуром, растягивая губы в призывной ухмылке. Леша ставит ладони на его пояснице, чуть сжимает, но не залезает под рубашку. — Я обещал, что не буду ничего делать, если сам не захочешь, — шепчет он, почти касаясь губами Вовиных. — Сейчас я не против, — жарким шепотом отвечает Вова, и это действует, как ебаный спусковой крючок. Леша зарывается пальцами в белые, бликующие на свету волосы, тянет на себя и сталкивает их губы, сминает Вовин рот кусачим поцелуем, проходится языком по кромке зубов, ощущая рваный выдох со стороны мальчика, который начинает будто специально двигать бедрами, задницей проходясь по чужому возбуждению. Леша скользит ладонью по гладкой коже Вовиного бедра, тянет ближе, прижимая почти вплотную, и Вова тихо выдыхает, царапая ногтями его шею. Пуговицы рубашки отлетают с тихим треском нитей, Вова сбрасывает уже ненужную ткань на пол. Леша касается округлых плечей, худой груди и останавливает ладони на узких бедрах. В голове в это время пустота и желание взять-взять-взять, потому что до невозможности хочется Вову вот такого, открытого, вызывающего, прожигающего насквозь одним своим присутствием. Внизу живота нарастает жар, приятное, обещающее чувство, которое только усиливается от трения. Леша касается тыльной стороной ладони скулы Вовы, давит на нижнюю губу и проводит большим пальцем по кромке зубов. Мальчик палец губами обхватывает, облизывает и тянет губы в ухмылке, тут же выгибаясь в спине, когда Леша сперва кусает, а потом почти осторожно ведет губами по шее влажную дорожку к ключице. Вову ведет, он дышит прерывисто и голову запрокидывает, пальцами в это время подцепляя ворот Лешиной футболки, которая тут же летит составлять компанию рубашке. Наемник сразу чувствует прикосновение чужих ладоней к своей груди, как худые пальцы обводят контур татуировок, и разгоряченная кожа покрывается мурашками от этого. Вова втягивает еще в один поцелуй, долгий, на этот раз почти нежный, и одновременно пытается справиться с молнией на своей ширинке. Та поддается спустя несколько секунд, Вова стягивает с себя шорты, и теперь нет никаких преград между пылающей жаром кожей и ладонью Леши, которая сильно сжимает чужое бедро, так, что останутся следы, но Вова на это только издает тихий стон в поцелуй и шире разводит ноги. Его член уже стоит, трется о живот и пачкает чуть покрасневшую кожу смазкой. Одноразовая упаковка лубриканта очень кстати находится в кармане джинс, Леша зубами открывает ее и выдавливает на пальцы, заводит руку между ног Вове и, не прерывая поцелуй, осторожно вводит первый палец. Сперва мальчик вздрагивает, шипит, но потом начинает насаживаться, бросая на Лешу потемневший от возбуждения взгляд исподлобья. Вжикает молния, Вова расправляется с пуговицей на Лешиных джинсах и пальцами сжимает его член сквозь ткань белья. Леша стискивает зубы, порывисто выдыхает и добавляет второй палец, чувствуя, как нарастает жар внизу живота. Хочется уже наплевать на растяжку и отодрать пацана прямо сейчас, но делать больно Вове нельзя и совершенно не хочется, поэтому он проникает двумя пальцами глубже и разводит их в стороны. Вова дрожит, двигает бедрами и тяжело дышит, не переставая водить ладонью по стоящему члену Леши. — Трахни меня уже, — тихое шипение прерывается глухим стоном, когда Леша задевает пальцами простату. — Давай, блядь, я не хрустальный. — Так не терпится? — ухмыляется Леша, хотя понимает, что и его выдержка уже на пределе. — Такой узкий, я хуею… — Иди нахуй, — рваный выдох. Леша вынимает пальцы, выдавливает на член остатки смазки, пока Вова привстает на коленях и начинает насаживаться. Медленно, тянуще, почти издевательски, он опускается. Леша не давит, дает привыкнуть, лишь держит руки на чужих бедрах. Вова узкий, просто пиздец какой узкий, и от этого дрожь по всему телу и яркое удовольствие расплывается по каждой клетке организма. Когда Вова опускается полностью, Леша делает первый толчок, заставляя мальчика выгнуться в спине и тихо простонать нечто среднее между «блядь» и «пиздец». Хватка на его бедрах усиливается, Леша начинает двигаться, рвано дыша и оглаживая каждый сантиметр горячей Вовиной кожи, покрытой соленой испариной. Мальчик тянется вперед, Леша понимает, целует его, одной рукой придерживая за затылок, а вторую оставляя на левой ягодице. У Вовы взгляд дурной, поплывший не то от виски, не то от Лешиного члена в заднице, да и это не так важно. Он бессвязно матерится, подмахивает и царапает Леше плечи. Останутся следы, но сейчас — похуй, эта деталь тонет в нахлынувшей дрожи, горячих стонах и Вовиных вскриках, которые он уже не старается приглушить. Он тянется ладонью к своему члену, Леша отводит ее в сторону и ставит себе на грудь, после чего толкается особенно глубоко. Вова хрипит, бросает на Лешу недовольный взгляд и начинает активнее двигать бедрами, опираясь ладонями о его плечи. Наемник дышит тяжело, перед глазами только выгибающий спинку Вова и ебаный разгоряченный туман, обволакивающий сознание удовольствием похлеще самого чистого Синтококса. Колени подрагивают в приближении оргазма, Леша, держа ладони на Вовиных бедрах, насаживает Вову глубже, заставляя его стонать, уткнувшись в чужую шею. Мальчик дрожит, тяжело дышит, приоткрыв рот, и чуть отстраняется, чтобы в последний момент поймать Лешин взгляд своим, наэлектризованным и почти физически ощущаемым. Сжав пальцами плечи Леши, Вова кончает, пачкая спермой кожу покрытого испариной живота и обмякает в чужих руках. Леша делает еще два толчка не сдерживает глухого стона, когда по телу проходится волна чистейшего кайфа. Какое-то время Вова не двигается, сидит, чуть дрожа и уткнувшись Леше в плечо. Он удовлетворенно сопит, совершенно не волнуясь о том, что Леша, собственно, до сих пор находится в нем. Лешу тоже это не особо волнует, он не убирает рук со спины мальчика, продолжая обнимать его. — Вставай, нам на кровать надо, — спустя несколько минут говорит Леша, касаясь ладонью осветленных волос. — Если не хочешь завтра мучаться от болей в спине. — Я для этого еще не такой старый, — хихикает Вова, но с Леши послушно слезает и чуть покачивающейся походкой идет в сторону лестницы, даже не задумываясь о том, что стоило бы одеться. Покачав головой, Леша следует за ним.