принцессы

– я могу и влюбиться. имир поддеть думает. думает, что её милая хистория зальётся бледным румянцем, хлопковой нежностью, канной и космеей. милая хистория – потерянная кем-то монетка, – подходит к имир вплотную и выдыхает: – ты ведь – уже. имир не просто 'уже' – имир 'давно', имир 'так сильно, ты даже не представляешь', имир 'безоговорочно', но говорить о этом – ещё чего? бесконечность попыток друг друга смутить; растрепать волосы, хмыкнуть, вдохнуть воздуха побольше, скармливая кислород глупому сердцу, и спросить: – так мы с последнего уходим? у хистории глаза блестят, как бисер под дождем. озирается, палец к губам прикладывает; не отвечает – просто сжимает руку подруги, насколько только сил хватает, и, невидимая, скользит в подсобку. имир она напоминает стрекозку – невесомую, эфемерную почти. сама имир – оса, но милой подруге будто бы всё равно, будто бы свято уверена, что не ужалит. действительно ведь – не ужалит. хистория отпивает клубничный энергетик; жмурится, раскладывает на игральных картах какое-то гадание – не исключено, что на ходу придумывает, – пока имир натирает себе костяшки пальцев монеткой. не играет даже – просто так, пока едва-едва красное не выступит. хистория дергается, когда апрельский ветер крадет с их полуразрушенного убежища карты. срывается вслед, до края почти добегает, кричит: – валет! валет бубновый! как без него гадать! имир закатывает глаза и улыбку прячет – как всегда делает, когда хистория рядом. вырывает из тетрадки листочек, роется в сумке, царапаясь о жестяные колечки – она их собирает, неизменно предлагает смеющейся хистории поцелуй каждый раз, когда крышечка оказывается целой, – и достает карандаш. оточенными движениями ( 'у-у-у-у' – восхищенно гудит над ухом подруга) рисует юношу в доспехах, красной ручкой ставит в уголках масть. хистория, уловив мысль, протягивает розовый канцелярский ножик, чтобы карту подогнать под нужный размер. новый валет на порядок красивее других – как-то даже неудобно гадать теперь, будто остальные непременно обидятся. когда имир самодельную карту из рук в руки передает, хистория замечает следы от монетки. ойкает с придыханием. хмурится, вспоминает, что на неё не работает, светлеет, точно дьявольский план придумав. перехватывает ладонь имир, целует нежно и мягко, как персик губами обхватывает; смотрит прямо в глаза, произносит со всей театральной серьезностью: – разве пристало принцессе, к чьим рукам рыцари припадают в поцелуях, обходиться с собой столь недостойным образом? девушка не запинается ни разу – имир бы запнулась уже на слове 'пристало'. 'наверное' – думает она, – 'хистория в прошлой жизни сама была принцессой'. лучистой такой, как звёздочка из одноименного мультика. рожек не хватает – вполне уместно, когда эта дьяволица с сердцем имир и так и сяк играется. имир не была бы собой, если бы так легко смущалась; хистория собой не была бы, если бы не продолжала пытаться. – я – принцесса поневоле! – имир вскидывает руку ко лбу, всхлипывает; смешная такая, когда дурачится, – я никогда не хотела ею быть! я хотела свободы! свободы! свободы от корсета разве что, которые девчонки на трудовом сшили, неумело, но с воистину королевским размахом. имир, с рождения в оверсайзе и вансах, белое не признает так же, как же не признает платье. белое платье с корсетом надето на ней только потому, что 'ты выглядишь как призрак. как милый призрак. я бы хотела, чтобы ты жила у меня на чердаке.' – глупости! – уверенно фыркает хистория, – как можно не хотеть быть принцессой? так не бывает! имир выпускает тонкую струйку дыма – утром она отобрала эту пачку у младшеклассников, потому не уверена насчет вкуса. она пытается вникнуть в слова подруги. никогда об этом не думала. – представь: все тебя боготворят! у тебя самые красивые платья, самые верные слуги и корона.. – корона? – насмешливо выгибает бровь имир, – если у принцессы есть корона, она уже не принцесса, а королева. хистория бросает в рот карамельку, разрывая упаковку чипсов. противоречиво, как мороженое с картошкой фри. – королева.. – будто пробует на вкус, – ну да, логично. как-то я об этом забыла. нужно будет ребятам сказать, чтобы твою корону заменили на.. на тиару, например. или вообще убрали. мне отдали. имир крутит на пальце прядь, отдающую йодом. хистория хотела её в рыжий покрасить — не получилось, конечно, но запах спирта намертво въелся в волосы. чтобы ей не было так грустно, подруга следом сожгла свои волосы фукорцином – а жаль, такие чудесные были, такие мягкие, как кукольные. хистория такая подвижная — много-много шарниров, больше, чем только можно представить. имир на такое не способна, но подруга не спрашивает, и силы где-то берутся. вытягивает из портфеля листки со сценарием, ищет любимую клубничную гигиеничку. – хочешь? имир наклоняется и легко-легко – просто чтобы вкус почувствовать. хистория румяная, и сказала бы что-то о том, что подруга предсказуемая слишком, и в целом как-то банально очень, но дыхание всё уходит на танцующий в руках листок. у хистории – розовый портфель с кошачьими лапками, полный пустых жестяных банок и засушеных ромашек, которые, наверное, уже в крошево превратились. у имир на сером спортивном ранце значки с металл-групами и брелок болтается – маленькая птичка из секонда, украденная ей в подарок. хистория, в общем-то, крала всё, что до чего могла дотянуться, прятала в кошачий портфель чужие-свои сокровища и уходила, посылая воздушные поцелуи. ей, очаровательной разбойнице, это ничего не стоило; имир, рядом стоящая, на всякий случай всегда готовилась драться с охранниками и убегать от ментов. убегать не приходилось – приходилось прятаться в тишину заброшенного завода, школы, больницы, лагеря, чтобы не тревожил никто. – когда-то, – таинственным шепотом сообщает хистория, глотая пыль, – землю населяли чудовища, а здесь взращивали бесстрашных воинов, чтобы им противостоять. валяющийся под ногами длинный обломок забора ложится в руку ловко и филигранно, будто выточенный специально под ладонь меч. имир заносит его, вздымая клубы пушистой пыли, и почти хисторию задевает. – принцессы не воюют, – хнычет подруга, уклоняясь от разящего (полусгнившего) клинка резвыми прыжками, – не воюют, слышишь?! и не перебивают, когда им легенды рассказывают! – не слышу, – скалится имир, на манер опытного фехтовальщика заводя одну руку за спину, – не слышу вас, рыцарь. девушка затравленно озирается. на участке белыми ненужными грибами раскиданы учебники, качели покрыты зеленой мешковиной и повсюду валяются палки, стекло, бутылки, шнурки.. хистория ловко вздергивает в воздух зеленую ткань – из-под подола высыпается не меньше сотни жуков. в другое время она бы закричала, конечно, но сейчас поглощена битвой; накидывает мешковину на плечи на манер плаща, поднимает едва согнутую палку и чьи-то шнурки, убегает на безопасное расстояние. – ты.. – имир хохочет, даже не успев завершить мысль, – ты делаешь лук? хистория сосредоточенно сопит. – мне нужен оруженосец. – заявляет, – мне совершенно точно нужно оруженосец. когда до начала занятия остается меньше пяти минут, девушка вспоминает, что ни выучила ни единой реплики. – принцесса, – бросается к подруге, даже не отдавая себе отчёт в обращениях; знала бы, как имир вздрагивает, делала бы это чаще и язвительней, – принцесса, разрешите своему верному слуге импровизировать! – узнаю своего рыцаря, — снисходительное улыбается девушка и тут же больно бьёт хисторию по лбу, – бестолочь. когда становится холоднее, игра в прятки перемещается в подъезд. там накурено и немного промозгло, но девушки, будто летучие мыши, наверх лезут. дверь на чердак очевидно закрыта, и хистория недовольно вздыхает, когда после пятнадцати минут беспрерывного боя со шпильками замок остается на месте. напуская на себя серьёзный вид, какой только может, имир просит дать ей ножик. вспарывает замок, будто он игрушечный и ржавый — он крепкий и очень-очень тяжелый, на самом деле, но уж очень хочется хисторию порадовать. – ты не должна прогуливать историю, если хочешь поступать на историка. – многозначительно изрекает имир, протягивая подруге что-то дешевое и сладкое с копотью вместо дыма, – это как минимум нелогично. хистория кивает. у неё в сумке одновременно три книги лежат, и все – исторические романы. имир свято уверена, что в них что-то о балах и аристократии, о вафельных стихах и веке семнадцатом-восемнадцатом-девятнадцатом. хистория за всю жизнь ни одного бульварного романа не прочла, и книги её в основном про любовь военную. сама не понимает, почему они так внутри отзываются. девушка никому об этом не говорит, но имир, своей принцессе – пытается. – я бы хотела, чтобы после этой сценки мы поставили что-то более серьезное. имир удивлена, но ярко этого не проявляет, конечно. жмурится слегка – веснушки съезжают наверх, будто созвездия местами меняются – и не знает даже, что сказать. – а мы разве не серьёзное ставим? – слишком искренне как-то; чтобы не звучать глупо, добавляет с поспешной издевкой, – про любовь ведь. – я бы хотела – про любовь, но серьезнее. про любовь и войну, например. красиво ведь, ну? – в войне нет ничего красивого. – в войне – нет. а в любви во время войны? имир со всей присущей ей честностью пытается представить. сдерживает свой цинизм, откладывает сигарету. ей, наверное, бронежилет подошел бы так, как пресловутое платье – неудобно, конечно, но хистория рядом, хистория смотрит, потому можно потерпеть. автомат, наверное, ощущался бы не тяжелее короны. у них обеих война – это картинка. у них обеих перед глазами театр, и слепящий свет разве что от софитов, и кровь – разве что бутафорская, которой нужно украсть не меньше двух бутылочек, чтобы на хэлллоуин весело было. театральная гримерка всем своим многообразием красок умещается в карманах хистории, а мир – в руках её птичьих. она прикладывает палец к губам – дурацкая привычка, им и прятаться не от кого, и не подумает на них никто никогда, – и одними глазами, большими, блестящими и влажными, как русалья чешуя: 'пойдем отсюда'. им бы выучить текст, приготовиться, а не дурачиться, заплетая одну на двоих косичку и учась делать цыганочку; учебники бы штудировать, а не записывать смешнючие каверы – хистория только на бубенцах играет, а у имир на бас-гитаре нет двух струн, но получается всё равно неплохо. им бы слушаться – но они живут, живут так, будто не могут надышаться. кто-то шепчется о том, что белое платье имир сделано из простыни. чтоб хистории броню смастерить, они все вместе жестяные банки молоточками выбивали, так что простыня звучит в какой-то мере даже солидно. имир солидно не звучит. она никак не звучит, потому что забыла выучить текст, а принцессам импровизация не к лицу. – можно ты просто меня украдешь, и всё? – закатывает она глаза, – надоело. хистория замирает. окидывает глазами обстановку вокруг, молниеносным прыжком оказывается рядом с панелью управления, чёткими, продуманными движениями включает все софиты и прожектора на полную мощность. имир стоит, ослепленная и ослепительная, и думает о том, как же счастлива быть принцессой. хистория прикладывает палец к губам, свободной рукой крепко сжимая ладонь подруги. театральная группа ослеплена, все до единого, и лучшей возможности для побега, наверное, не представится никогда. девушки спрыгивают со сцены и уносятся впрочь, хохочут, будто сумасшедшие, бегут, будто обе – румяные сильфиды, свобода и ветер. подол платья путает ноги, доспех гремит и дребезжит, заглушая крик учителя. разумеется, потом они вернутся и всё-всё-всё выучат, и выступят лучше всех, и влюбятся ещё сильнее, и принесут на сцену настоящие письма, и сами напишут сценарий про чудовищ и победу над ними, что так трепетно нравится хистории; и аплодисменты сорвут, и поцелуи сорвут, как неспелую черешню в начале мая; всё будет, и всё будет хорошо и правильно. они всё успеют, но пока ещё об этом не знают, и потому спешат, глупые, торопятся, сдирают коленки, теряют такое необходимое актерское притворство в безраздельной юной искренности. хистория снова теряет карты, и имир рисует ей новые. они оба притворяются, что не понимают, в чём дело – единственное притворство, которому есть место между ними. – я могу и влюбиться, – повторяет имир за кулисами, когда хистория, такая невероятная, возвращается после сольного номера девушка опускает клинки, с которыми только что танцевала. поправляет розоватую прядь, ведёт плечами, ощущая шелест зеленой ткани – не мешковины, конечно, а серьезного, сшитого на заказ элемента фантастической формы. на разговор, даже крохотный, нет времени – имир пора выходить на сцену. она сжимает надежно спрятанный в ножнах клинок, проверяет петличку и слышит гордое, ласковое, теплое: – и я тебя. имир не оглядывается. зачем, если они встретятся уже в следующем акте?