Глава 2
26 декабря 2022 г., 16:24
Его звали Гиригорт Нроя.
— Ой дурно мне, ой дурно! Он лежал на горячих досках, раздетый до набедренной повязки, кровавый и задыхающийся. Хлесткие удары раздирали его шрамы, то и дело шли в лицо, так, что он едва успевал зажмуриться. — Ой дурно, дур… Веник заставил его замолчать, и в рот ворвалась горечь полыни. Он закашлялся, сплëвывая кровь и ошмëтки травы. Тут же получил по груди, затем по плечу, шее, а потом всë тело превратилось в рыдающий сгусток боли, и он не вынес, потерял память, рухнул во тьму. В пылу два молодца не сразу заметили, что воин больше не стонет и не кричит, но потом тишина дошла до них, остановила и напугала. — Что замерли?! — выпершил дед, — рано ему к Вышу! А ну на живот его, да похлеще бейте! Крепыши перевернули его и стали бить по спине, пыхтя и раздувая ноздри, точно быки. Старик откашлялся, выплеснул ковш на раскалëнные камни, те зашипели, и баню застлал густой горько пахнущий пар. Настолько ядрëный, что воин очнулся. — Воздуха… Воз… — и снова, видать, обеспамятел. Но он ещë скажет им спасибо. Испарения полынного отвара, полынные же веники, жар и боль — во всëм Нриглесе не сыскать лучшего средства, чтоб изгнать из тела и души остаток злых чар.***
Он проснулся утром следующего дня на нежной постели из сена. В окно глядело зимнее солнце, обняв ладонями света лицо молодой крестьянки. — Кто ты, прекрасная дева? — пробормотал он. — Не иначе, сама Сиэль… — Дурень. Эта резкость на миг смыла блаженный дурман, но лишь на миг. Воин вновь закрыл глаза, а потом вздохнул с такой негой, будто на улице не декабрь, а март. — Успеешь ещë богов повидать, — сказала девушка уже голосом много мягче. — Живëхонек, и спасибо скажи старосте нашему, Эсгатону. — Благодарю тебя, Эсгатон добрая душа. Девушка вздохнула. — Он навестит тебя вечером. Он должен тебе кое-что вернуть. Воин хмыкнул и попытался вспомнить, что он одалживал некому Эсгатону, но думать об этом стало слишком лениво. Вместо этого он отправился мыслями в детство, на улочки родного Риоро, к запаху весенних дождей и подгнивших, раздавленных прохожими слив. К милым ссорам родителей, к бабушкиным рассказам о Кунутаре, к стуку деревянных мечей и мечтам, мечтам стать героем для всех нриглов. Влажные ладони коснулись его груди, начали гладить. И тогда воин забыл обо всëм, и всем умом своим вознëсся в небесные чертоги. Майское тепло налило его рассудок, душу, живот, а потом, совершенно нежданно, посетило чресла. И тут воин вспомнил, что пока ещë он живой и земной, и всë ещë может произойти что-то недолжное. — Не надо, — промычал он, поëжившись, — у меня есть жена. — Дуралей. Разве не чувствуешь? Под еë ладонями он ощутил боль в груди, дрогнул и вздохнул. В нос попал запах, и он различил воск, масло из конопли, сырое яйцо. Ароматы, дойдя до разума, оказались слишком бодрящими, сознание вернулось к нему, по меньшей мере, с четвертиной привычной светлости. Он снова поëжился, сморщился и понял, что его лечат, и лечат хорошо, правильно. Но от чего? — Скажи, что это со мной? Почему я весь болю? — Эхх… — вздохнула крестьянка. — О таком обычно сказки рассказывают. Мы пошли по твоему следу и нашли десять яроглавцев, всех будто зверь искромсал. Воспоминание сперва робко постучалось в разум, скрывая свой лик за вуалью чего-то белого, красного, холодного. И ещë чего-то, какого-то чувства, наверное, это была гадкость. Но одно слово, зверь, ярче всего пульсировало на пороге, громче всего колотило в окна, и наконец проломило все стены, и в ум его ворвался кровавый буран. Жуткая заверть оскаленных клычьев, волчьих морд, рëвов и мохнатых образов, ярких и чëтких, как будто он каждого знал как брата. Снег, боль, ветер, снующий меж рëбер, и резкие, рваные, убийственные движения тела, что будто стало не своим. Воин потряс головой, чтобы вытряхнуть всë это оттуда. Пошло оно всë вон. Он уже пережил кошмар. — Я был тогда зверем. Чуть не стал… Крестьянка взяла его руку, тихонько сжала, и он не ощутил в этом прикосновении ничего, кроме признания, благодарения, почтения. — Мы боялись, что их дух поразил тебе сердце. Эсгатон говорил, что ты чуть не умер в полынной бане. Но он знает больше, чем мы, и если говорит, что иначе никак… мы не привыкли перечить. — Я понимаю. Ваш Эсгатон прав. Но скажи мне вот что, сестрица. Вы видели коня? — А как же? Такой переполох наворотил, когда тебя почуял! Полдеревни до сих пор бока потирают, а Митцу из-за него вообще на мороз послали рыбачить. — Митцу? — Да неважно, выпивала тутошний. Конь твой в порядке, под крышей и заботой. Да и ты отдыхай. С этим крестьянка встала и ушла, шурша по полу платьем. — Спасибо, — тихо сказал воин, и из-за порога ему прилетело девичье угуканье.***
Он пришел вечером, поздним, вязким вечером того же дня. Он принëс с собою много всего: кадку с талой водой, веничек, мешок шишек белой ели, другой мешок, побольше. Приволок в комнату пень и сел у изголовья постели, посмотрел на воина и кивнул себе, убедившись, что тот был в надëжном глубоком сне. Эсгатон смотрел на него и не хотел будить. На самом деле, он был знаком с этим человеком. Его звали Гиригорт Нроя. Истинный сын Нриглеса, этот удалец уже мальчишкой знал, что посвятит свою жизнь службе, поэтому, как только грянули его четырнадцатые именины, вступил в лесной патруль. Насколько Эсгатон помнил, Гиригорт был одиночкой, беззвучным и неуловимым отстрельщиком гоахов, хотя, спустя столько лет, он вполне уже мог обзавестись собственным отрядом. Эсгатон познакомился с ним на ярмарке в Град-Кунутаре, в свою сытую и беспечную бытность владельцем лавки чудес. Но вскоре настали времена, когда им случилось по-настоящему сродниться: королевским указом лучшие воины, врачеватели и волшебники были отправлены в Иштируду, на Эховой Рубеж. События, произошедшие там, еще не раз будут упомянуты в сей саге, так что, с вашего позволения, я оборву эти строки здесь. И расскажу о воине Гиригорте. Наружность он имел не самую изящную: худое лицо, чëрные курчавые волосы, серые глаза, под которыми на добрый десяток гектаров простирались не менее серые круги. Перебитый нос напоминал изгиб углового лоскредского лука. Щетина покрывала подбородок и щëки его, губы вечно были растрескавшиеся то от жары, то от мороза, а всегда, когда Гиригорт улыбался, он играл рядами кривеньких, с большими пространствами друг между другом, желтоватых зубов, обнаруживая не что иное, как пристрастие к нриглскому табаку. А следовательно, достаток. Эсгатон просидел до полуночи, до полуночи и проспал Гиригорт. Когда старик уже сам начал засыпать, он услышал голос, и засыпал бы дальше, не был бы голос этот столь знакомым. — Кто ты, почтенный старец? Не иначе, сам Зим… Эсгатона дëрнуло, будто за цепь. Он протëр глаза, положил ладони на колени, выпрямился. Гиригорт лежал, прикрыв веки, так, что осталась только щëлочка, и всеми своими мыслями явно был не здесь, где-то выше. Тогда Эсгатон прохрипел, чтоб голос не першил, захотел обдумать слова. — Зенки разуй свои, — наконец сказал он. — Не хочу, — пришел ответ. — Ну, уу, хх, знаешь ли. Надо понуждать себя. И именно эта фраза заставила Гиригорта вскочить на локти. Эсгатон замер всем нутром: Гиригорт выпучил на него глаза, так, что они сделались вдвое больше, сглотнул, сверкнув кадыком, а потом закричал: — Эсгатон! Он подорвался, бросился на него, обхватил и сдавил все его старые кости. — Старина Гир… — только и произнëс Эсгатон, прежде чем закашлялся и застонал. Сквозь мучение на лице старика пробилась улыбка. Гиригорту самому было худо: раны саднили неистово, мышцы гудели бунтующе, голова кругом шла. Но они не спешили к разлуке, и так и пробыли неизвестно сколько времени — два друга, две радости и две боли. Наконец разнявшись, они вытерли слëзы, и Эсгатон достал две трубки, вынул свертки с табаком. Забив обе чаши, он щелкнул пальцами — над одной и над другой. Листочки скукожились и заискрились, дымок пошел маленький, Гиригорт хихикнул, принимая трубку. И они закурили — долго и молча, а потом с разговорами, со смехом и улыбками, а ночь ступала быстрым ходом, и утро подгоняло еë рассветными плетями. Когда за окном прокричал петух, утро заступило в Китни белеющим морем. Комната наполнилась светом, и к этому времени Эсгатон и Гир устали от бесед. — Ложись-ка ты, дружище, я много чего для тебя принëс, — сказал Эсгатон. Гиригорт улëгся на сено, и тогда его старый друг принялся за волшебные процедуры. Вначале он окунул веничек в кадку и стал орошать Гиригорта, с закрытыми глазами шепча молитвы, пока тот морщился и улыбался. Потом взял шишки и посжимал в руках, накрошив множество мелких белых чешуек, которыми затем начал посыпать воина, словно солью. В окончание всего он осенил его Вышевым знамением, сжав кулак, будто забирает его сердце, и вскинув руку вверх, словно бросает его в небо. Гиригорт почувствовал легкость и свет внутри. Он сел и посмотрел на Эсгатона, как будто ожидая чего-то. Старик улыбнулся ему и повëл глазами на второй мешок. — Девки заштопали твоë рваньë. Но я всë ещë чую, что тебе нужен новый лук, — глаза Эсгатона сверкнули в предвкушении. — Одевайся, мы идëм в Правин.***
