Глава 3
2 января 2023 г., 01:04
И он ещë ни о чëм не знал.
Солнце в этот день не только освещало, но и согревало зимний воздух. Декабрь нет-нет, да тоже иногда даëт слабину, с апрельским блаженством говорили между собой Гиригорт и Эсгатон, стоя у низеньких воротцев Китни. Еще не было и полудня, кажется, пару часов оставалось до того, как лесорубы потянутся обратно из окрестных чащ и, прихватив с собой девок и жëн из вечно голодных курятников, сами отправятся к обеденным навесам. У Гиригорта бурлило в животе от воображаемого запаха жареных карасей и прочей сельской снеди, но, как говорил всегда ему Эсгатон — сперва дело, а потом уже награждай себя чем хошь. Тем более, по его же словам, если они выйдут сейчас, то в Правине будут в час пополудни, и таким образом застанут мастера Греба недавно поевшим, довольным и сговорчивым. Или почти сейчас. Что может быть более безотлагательным, чем подымить пяток минут за беседой со старым другом, более того, на дорожку? — Держи, ты обронил, — поймав короткий момент молчания, тëплым голосом, и в это же время словно громом произнëс Эсгатон, достав свободной рукой вещицу, сверкнувшую серебром и солнцем. Гиригорт взял, прищурился, не веря глазам, и наконец знатно и с присвистом выдохнул. — А я-то думал, ехать мне в Град-Кунутар с извинениями! И верëвочку починили, ну молодцы… Век обязан буду! Гиригорт обнял его, теперь более щадяще, но так же радостно, а Эсгатон прокряхтел: — Вечно ты себя в должники… Да если б не твои меч и доблесть, в Правине не хватило бы на нас лопат. — Верно говоришь, — сказал Гиригорт, отпуская. — Но потише. Знаешь же… мне лучше в тени. — Знаю. Гиригорт еще раз взглянул в ладонь. Там лежала посеребрëнная подвеска — щавелевый лист, формой своей напоминавший наконечник стрелы. Такие делают только в столичных ювелирнях, и выдаются они лишь королëм — прямо в руки. А вместе с украшением — ключик к удаче, чудодейство серебра, залог почëта и ответственность. За сотни жизней, за сон нриглских домов — лесной патруль оправдывает свои символы. И не должен терять. Теперь, выбросив из головы суровый взгляд короля, Гиригорт зажал в зубах трубку и надел подвеску на шею, спрятал под одежду. Всë самое дорогое уцелело, подумал он с улыбкой. Лишь вышли они из хижины поутру, он буквально вытряс из Эсгатонового рта местонахождение Хордне, да так и провëл в хлеву два часа. Сломанный лук и изодранная кольчуга? Слишком малая цена за везение. Ему, к слову, частенько везло, но не всегда дëшево. — Ну что, в путь? — Эсгатон прервал его мысли, выпуская последний жиденький дымок. — В путь, — сказал Гиригорт, и с полногрудным вздохом посмотрел в даль за воротами. Покинув Китни, они оставили две лужици пепла на снегу у ворот.***
От Китни до Правина лежало четырнадцать вëрст. Снега на дороге было по середину голени, поэтому Гиригорт наклонился затянуть потуже сапожные ремешки. При этом он густо ругался, и Эсгатон не преминул легонечко стукнуть его клюкой по спине. Гир отмахнулся, но страрик прыгнул в сторону, как заяц. Когда Гиригорт выпрямился, Эсгатона нигде не было. Через миг он ощутил за шиворотом жалящий холод, и со вскриком изогнулся пуще любого угря. — Старый засранец! Эсгатон с кашлем и хохотом выскочил из-за спины и рванул лисицей, Гиригорт поймал лишь воздух вместо его локтя. Гир заработал ногами, вспахивая снег, но чем быстрее он бежал, тем меньше делался силуэт старика-проказника. В свои сто шесть Эсгатон мог убежать от лучшей нингидумской кобылы, если бы того захотел, но сквозь обиду и зависть Гиригорт почувствовал вдохновение. Дружба их не состарилась, кроме того, с такими забегами они будут в городе ещë до обеда. Когда Эсгатон наконец выдохся, превратившись в подрагивающий и опирающийся на палку пенëчек вдалеке, Гиригорт бежал до него трусцой ещë долго. Затем отдыхивались уже оба, а вернув лëгкий и свободный дух, они обнаружили себя на перекрëстке. Позади была уже целая верста. Дальше они шли и говорили о настоящем. Минувшей ночью всë потеряло важность, кроме воспоминаний о былых радостях и горях, но сейчас, пока путь обещал уединение и спокойствие, не было лучшего способа его скоротать. Гиригорт рассказал о том, что уже месяц не может вернуться в Риоро — на западе, видишь ли, гоахов развелась тьмища, а ты утюжь все эти леса и тропы, да смотри не прогляди пограничные столбы. А то занесëт тебя погоня за гадами, глядь — уже на Мерцающих Болотах, а там и до перемертвей рукой подать. Коль живым останешься, вернëшься седым заикой. На счастье, отряды патруля за недельку нагородили там застав, и Гиригорт за своей одиночной нешибкой нужностью поехал севернее, к окрестностям Правина и прочих селений. Граница тут, как известно, тише — за Волчьими Горами лежит княжество Иглейца, которое, хоть и слывëт на весь Рьок страной духов, но духов вполне домоседливых, а от своих гоахов, как ни пытайся, никуда не спрячешься. Вот и пошëл Гиригорт очередной раз навстречу голосам во тьме, выманивал по одному — стрелу между глаз, и шмыг за дерево, с полдюжины положил, да не заметил, как разворошил целое гнездо. Свистнул он Хордне, взлез в седло и помчался, отстреливаясь. Еле из леса вырвался, колчан его опустел, лук треснул предательски, а яроглавцы, что уцелели — самые резвые и самые голодные. Рукопашная с ними — дело гиблое, но иногда, увы, неизбежное. Вот и сейчас Гиригорт славил свою златую удачу. Не отбейся он от когтей, не доползи до крестьянских взглядов, не встреть Эсгатона — лекаря и друга, не слушал бы сейчас его историю. Историю грустную, на самом деле, но столь же и смешную. Ведал ему Эсгатон о том, как, спустя четыре года после возвращения с Рубежа и их разлуки, стукнуло его столетие, и вознадеялся он наконец-то стать большим волшебником. Сотня лет, сотня зим, осеней и вëсен — коль протянул твой дух все эти карусели, всë что есть чудесного внутри и таится — наружу пойдëт, считают в Рьоке. Вот и Эсгатон: выбрался вечерком в лесок, подальше от людной столицы, и давай шептать на древнем всë что знал об огне. Шептал он с небавылым тщанием и терпением: под веками его алые языки заплясали, меж ладоней сложенных — жар и чëс, а потом раз! — струя огневая рвëтся откуда-то из бока. Эсгатон открыл глаза и давай кричать повеления, а она, непокорная, полетела вкривь и десять сосен сожгла. Эсгатон огляделся, весь взъерошенный, Выша помянул, и больше с огнëм шутить не решался. Разве что по мелочи — трубку зажечь или костëр. Следующим днëм отправился он в чащицу, к загородным ручьям — владычествовать над водной стихией. Встал около одного и принялся нашëптывать древние речи. Шепчет, бормочет, час, другой, а водица течëт и течëт себе. Тогда решил Эсгатон, что ручей его попросту не слышит. Присел, склонился и продолжает, чëтче, даже начтойчивее, обращаясь только и только к этому ручью. Ничегошеньки не менялось. Расстроился Эсгатон, даже плюнуть захотелось ему в глухую воду, но тут ручей, ни с того ни с сего, взял да внял обращениям. Сначала он подпрыгнул — всей длиной зависнув над своим маленьким руслом, потом плюхнулся обратно, обрызгав Эсгатона холодной пыльцой. Старик утëрся, улыбаясь, похвалил упрямца, да рано, вышло, похвалил. Ручей зашипел, взмыл в воздух и обратился настоящим водным змием. Эсгатон с испугу лëг на живот, в землю вжался, а чудище пролетело над ним и устремилось туда, откуда он пришëл. Когда воротился Эсгатон, шагом безвинного грибника, к городу, он застал там настоящий переполох. Восточные ворота разбило в щепки страшной силою, из проëма видна улица: больше на речку похожа. Окна с обеих сторон повыбивало, люди по колено в воде, испуганные, бабка с пустой корзиной яблоки собирает, а они уплывают от неë. Полсотни стражников в деле — половина помогает бедолагам, другая — при луках — глядит со стен в сторону леса. — Эгей, почтенный! — крикнул один приближающемуся старику. — Твоих рук дело?! — Моих? — Эсгатон оглянулся к чаще, дескать, сам удивлëн. — Да вы что! Я в жизни такую мощь не подниму! — А что в лесу делал, а, почтенный?! — Так я это же, грибы собирал! Стражник свëл брови: — И где они? А Эсгатон руки развëл: — Не каждому везëт. — А где корзина твоя? И тут Эсгатон растерялся. Рот открыл, а другой стражник выкрикнул: — Да я знаю его, колдунишко местный! Это он на базаре чеснок продаëт по цене изумрудов! Эсгатон возмутился, и от досады слова не выдавил, и тут в дело вступил третий страж: — Я его вчера вечером видел! Тоже в лесок ходил! Первый стражник посмотрел на товарища: — Так выходит, вчерашний фейерверк — его проделка? — Выходит, что так… И тут стражники, без всяких обсуждений одновременно решив, что он опасен для общества, спустились со стены и взяли Эсгатона под руки. — Ты, почтенный, — говорят, — ступай-ка на все четыре стороны, да в город больше ни ногой. Мы тыкву твою запомнили, коли вернëшься — на суд королю! И пошëл Эсгатон, голову склонив, в неизведанные дали. Шагал, куда глядели его глаза, и жалел об упущенном. Иногда он подумывал продолжить начинания, но за молнии взяться не решился. Ну его к Нижу! Видно, не стать ему великим чародеем, чарами ведь надо управлять уметь. Что же, долго ли, коротко ли, смирился Эсгатон с судьбою. Пусть он не царь над великими стихиями, но по-прежнему искусный врачеватель и травник. Эсгатон как никто другой, с самого детства ощущал связь с добрыми, тихими силами природы: понимал птиц и зверей, деревья и корни были с ним одного духа, цветы и дикоросы сами ловили его взор, и он носом чуял их пользительные свойства. Долго скитался Эсгатон по просторам Нриглеса, полкоролевства прошëл, и нигде не нашëл он дома. Рассказывал, что служил на Рубеже, что умеет исцелять люд и скотину, но в каждом городке, каждом местечке хватало собственных знахарей. В конце концов глаза привели его в Правин — столицу западных земель, и там Эбдоруд, градоначальник тамошний, сказал ему вот что: мол, в деревеньке окрестной староста помер. А ты, не пойми превратно, стар как мир, а, стало быть, хоть сколечко мудр, вот и иди верховодь дровосеками и ткачихами. Что старику оставалось? Так и стала Китни его новым домом, и за все шесть лет даже не думал он, что настанет день, когда случится ему проявить все свои таланты с такой пользою. Полпути прошло вот так, за рассказами. На моменте с изгнанием Гиригорт достал трубку, и сейчас она догорала, давая неприятную крепость. Кучкой пепла Гир отмерил седьмую версту. И пришло время поговорить о будущем. — В Рьоке неспокойно, — начал Эсгатон. Гиригорт усмехнулся: — А когда было спокойно, дружище? Ты уже жил в те времена? — Я думаю, что нет. Но ты сам видишь… Ночи стали опаснее. Грядëт что-то великое и страшное, таково моë предчувствие. Гиригорт нахмурился. Десять лет назад он слышал тот же голос, тот же тон. Эсгатон говорил, что у него чешутся кости. А на следующее утро трубы разбудили Град-Кунутар: прямо из постелей мужчин вели на Площадь Порядка, а оттуда — на Эховой Рубеж. За месяц вместе с иштирудцами, друргами, иглеями и минахцами нриглы сдержали перемертвей: остатки костяных армий бежали назад, под кроны своих лесов, и Гиригорт был там, на последнем ночном дозоре, и видел, как угасал в сосновой мгле последний огонëк красных душ. Всë обошлось, но Гиригорт не хотел думать, что нечто подобное может повториться. По пути назад он получил весть от жены, что немила ей стала без него столица, и она, не зная, жив он или мëртв, вернулась в Риоро, город, где начиналась их история, город родной для обоих. Там всегда будут живы воспоминания, писала она. Тогда Эсгатон подмигнул ему: даст Выш, свидимся. Так и разошлись их пути. Гиригорт вернулся домой и пробыл там лишь пять мимолëтных дней, а потом служба бросала его по всем уголкам государства, как и всю жизнь, как и требует его долг. — Чуется мне, ты прав, — сказал Гиригорт. — Раньше лишь мракочью нечисть покидала норы. А сейчас? Уже и рассвета не боятся. Так и глядишь, скоро и днëм будут шастать, как хозяева. — Они что-то чувствуют. Какое-то разрешение, что ли, силу, что-то их вдохновляет. Я думаю, — Эсгатон взглядом прорицателя окинул небо, — Стретемар пробуждается. — Стретемар пробуждается уже несколько лет, — чуть раздражëнно ответил Гиригорт. — И это знают все. — Стретемар — причина их смелости, вот что я разумею. Они кровью слышат зов зла. Мы стоим на пороге поворотных событий, мой друг, или ты хочешь сказать, что наша встреча, наша совершенно невероятная встреча — случайность? Гиригорту сделалось дурно. Он не хотел в это верить. Но собственный опыт был против него: он научил его доверять словам старика. И если за ними и сейчас стоит суровая правда… Облитые солнцем сугробы оставались за спиной, одинокие припорошëнные ели встречались всë реже, до тех пор, пока не исчезли вообще. Земля им открылась ровная и глухая — белый простор, а издалека тянуло ветром предгорий. Там, на горизонте, завиднелся подъëм — полоса серой, вздыбленной земной плоти, и где-то дальше, в пока ещë невидимой гуще гор и тумана, их ждали стены Правина.***
