Отыщи меня

Прежде, чем я окончательно погибну. Спаси меня от пустоты, которой я стала. Я вся замёрзла внутри без твоих прикосновений, Без твоей любви, любимый. Только ты для меня являешься источником жизни, Мне трудно поверить, что всё это время я ничего не видела. Я была в темноте, а ты был прямо передо мной Кажется, я спала тысячу лет. Evanescence — Bring Me to Life

***

— Любимый… — Я — любимый? Ты упадёшь, не вставай. — Мне надо! — Что тебе надо? В туалет? — Надо! — Сейчас пойдём. Воды? Шумит в ушах, я пробую воду из кружки — вкус неприятен. Отворачиваюсь и встаю, пытаясь поймать равновесие, но мне преграждают дорогу, придерживая за плечо, — кто-то очень красивый и сияющий — я не могу рассмотреть лица из-за лампы над его головой и начинаю хныкать от одолевающего склизкого страха, который сковывает ум. — Всё хорошо. Тёплая рука постукивает и успокаивает, доводит до туалета, и у меня интересуются: сюда ли? Прежде чем рухнуть на унитаз с подкашивающимися от слабости ногами, я всё-таки рассматриваю в двери невероятное неземное существо. — Ангел, — констатирую, роняя голову на стену. — Конечно. Дверь закрывается, и я трогаю её, проверяя насколько она шершавая. А потом меня рвёт. Вставая и торопясь, я ударяюсь в косяк плечом. И позже, когда лежу в кровати, зажимая одеяло у груди, уже понимаю что случилось, понимаю, что неземное создание в лице Леона, прочищает засорившуюся раковину от съеденного мной у родителей.

***

Спать получается плохо, только обрывками. На утро от слабости я еле волочу ноги из спальни, поднимаясь с кровати, но в гостиной снова прикладываясь на диван. Сейчас я могу только лежать и пялиться в телевизор, надеяться, что повезёт, и сон забытья свалится невзначай или хотя бы к ночи. Безумное тело, изнывая, будет мучить весь день бесконечным изучением потолка или любого другого пространства. — Что для тебя сделать? — Леон появляется с кухни тревожный. Наверное, бессонная ночь тоже сказывается на нём, хотя трудно поверить, что он может не справиться с чем-либо, и такая мелочь сумеет его подкосить. — Кофе. — А кроме кофе? — Кофе хочу. — Приступ из-за недосыпа, и опять кофе, чтобы был ещё недосып? Могут быть осложнения, ты можешь пораниться. Если меня не было бы рядом? Если бы ты разбила себе лоб… — Ну хватит, пожалуйста! — я прикладываю ладонь к голове. Леон стоит передо мной, вскинув руку и негодуя. — Боишься, что снова придётся вычищать раковину. — Ну вот ты опять. — Он укладывает руки на бёдра и выдыхает в воздух, прикрывая глаза. — Вовсе нет! Я тихо посмеиваюсь, потому что шутка сработала. Леон недовольно поджимает губы. — Откуда ты только такой взялся? Беспокоишься обо мне? — Конечно я беспокоюсь! — Он не ведётся на подшучивание и смотрит не моргая. Мне приходится первой отвести взгляд. — Если ты хочешь что-то для меня сделать, то не помешало бы геройство: сгонять под дождь и купить круассан. Но, прошу, не надо об этом! — Ладно, — звучит неожиданно покорно, Леон едва заметно кивает. Как-то отрешенно, словно не было негодования, словно не отчитывал. Ночной аттракцион с приступом, который немного сплотил, не позволяет злиться по пустякам. Леон уходит, а я зависаю над телефоном. Мне кажется, я должна кому-то позвонить, предупредить, чтобы не беспокоились. Часть вчерашнего вечера застилает туман. Мутно настолько, что под сомнением сам Леон. А воспоминания — неясная картинка, которая пришла во сне. Леон возвращается промокшим. И вся уличная сырость пробирается в комнаты, может, поэтому я не могла спать — мёрзли ноги. Леон приближается к кухонному столу и выкладывает воздушную выпечку. — Не пей, прошу! — реагирует он, выхватывая взглядом мой кофейный беспредел, следы которого я не успеваю замести. Впрочем, выдал бы запах, даже если бы успела. — Чтобы стало легче. — Чем легче? — Дай мне отдышаться. Я уйду к родителям позже. — Останься сегодня. И не пей. — Он приближается и мягко вынимает из рук кружку. — Зачем тогда вчера позволил? — Потому что ты попросила. — А ты выполняешь всё, о чём тебя просят? Ты странный. — Ты странная. Где прохлаждается твой любимый, когда тебе нужна помощь? — Хватит! — я тяну кружку обратно, и Леон сдаётся, чтобы не разлить. — Что это? — Он замечает шрам на запястье, когда я жадно отпиваю, и успевает легко задеть его пальцем. — Не твоё дело! — я отворачиваюсь и отхожу к окну. Где твой любимый? На языке терпкость и бархатистость, но в груди горечь. Легче не станет. Не в этот раз. Мне нехорошо оттого, что странно реагирую на этого ангела, Криса нет рядом, чтобы взял за руку, а в бреду я называла Леона тем, кем не посмела бы в здравом уме. Всегда интересно, что рассказывают о тебе со стороны, когда находишься в неадеквате — полностью пьяным или так, как я. Что вот только происходит с мозгом в такие моменты? Что он видит? Или это такой критерий истины — извлечение потаённого? Когда я поворачиваюсь, Леон чуть склоняет голову вбок. Он настолько мил в своей грусти, что его жалко, хотя жалость — плохой критерий. Я выдыхаю и отставляю кружку, покоряясь. Злость отступает. Дождь продолжается второй день, уходить не хочется не только из-за слабости, а из-за того, что мне словно шестнадцать, и я сбежала из дома к человеку, с которым запрещает встречаться отец. Непонятно чего больше: бессилия или желания выяснить где край, потому что я начинаю испытывать себя. Или его. Потому что приближаюсь и поправляю ему влажную прядь волос, а по глазам Леон может прочесть, что я помню вчерашний поцелуй и ещё думаю о нём. Я обнимаю за пояс пусть и для того, чтобы не просто помириться, а чтобы проверить ещё раз. Вспоминается на уровне чувств — мутно, отдаленно, но я действительно нахожу отголоски в сознании и с уверенностью могу сказать, что знаю, как он умеет зажимать в объятьях до той самой степени, когда не ломаются кости, не пропадает воздух, но тела словно не могут друг без друга и становятся одним целым. — Ты меня убиваешь! — Я умираю сам, — отвечает тихо. Выдох щекочет кожу у уха, а следом щека щекочет щеку. — И колешься. — Прости. Леон недалеко отстраняется, ловит на мне фокус и отодвигает за плечи. — Я не буду есть. Он уходит, переодевает влажную футболку и из белого превращается в чёрного ангела — вижу, как он мелькает из ванной в гостиную, и слышу, что поскрипывает диван. Я вхожу следом и подсаживаюсь рядом. Леон подбил под ухо подушку и не очень заинтересованно наблюдает за происходящим на канале. Он реагирует на меня и слегка сдвигается. — Это не единственный шрам. — Я задираю рукав футболки и показываю полоску в пятнадцать сантиметров, рассекающую плечо. — И ещё тут… — поднимаю локоть. Скрученная титановая нить, охватывая кругом, перемещается под кожей до самого кончика и на сантиметр назад. Два загнутых штырька, сдерживают край — их видно если рука согнута. — Красиво, — звучит почти томно, словно я показываю нагое тело. Он не сводит глаз и не пытается подняться, чтобы быть джентльменом. — Как это случилось? Я легкомысленно пожимаю плечами, сгибаю и разгибаю локоть снова. — Видимо, давно. Совсем не болит. — Ясно, — констатирует глухо. — Иди, отдыхай, — Леон указывает глазами на дверь комнаты. В спальне сыро, я не хочу туда. А Леон хоть и сырой, но горячий. Я почему-то улыбаюсь и ложусь рядом, забывая о кофе. Мы смотрим какой-то фильм. И ещё один. И ещё. Только меняются стороны с правой на левую, чтобы лежать к телевизору лицом и чтобы не отсыхали руки.