Отыщи меня

— Ты прикалываешься, что тебе двадцать шесть. Может, тебе шестнадцать? — Леон игриво поводит бровями, смотря то на свою бутылку пива, то снова на меня, пьёт — порция получается большой, Леон даже задерживает ненадолго жидкость во рту, и только потом проглатывает. — Нет, — я откидываюсь на барную стойку локтями позади. Скрещиваю ноги. — Что-то непохоже. Чувствую, что он опирается предплечьем рядом, ловлю взгляд, который, как дополнение к якобы случайному прикосновению — жгучая приправа, распаляющая докрасна. Леон повернут корпусом, открыт, только держит под ладонью своё пиво. А я держу у груди своё. Тут нелюдно. Музыка не долбит по голове, а вот хмель двинул знатно — не успела пригубить — разлил приятный туман, притупил моё — острое. Я рассматриваю бутылку, наклоняю под свет ламп, высвечивая этикетку, раздумывая: что за волшебство такое? — несколько глотков, и из горести — уже счастье. И кидаю в ответ вместе со взглядом: — А ты прикалываешься, что не понял, что речь о тебе, когда отошёл. — Последний раз я слышал что-то типа: «ненавижу тебя, чёртов урод», поэтому как-то не сопоставил. Дно бутылки звонко стукается о стойку — от вскружившей тело весёлости, я не рассчитываю размаха, утираю губы и разворачиваюсь к Леону целиком. — О, не скромничай, красавчик! От тебя колени подкашиваются! «Да неужели?» Он недоверчиво ведёт глазами, пьёт, задирая бутылку, словно пытается скрыть, что я опять его смутила. По горлу прокатывается глоток, на мгновение вздымается кадык, и меня несёт за этим движением, словно я уже прошлась по шее губами. В приглушённо-жёлтом свете кожа кажется ещё нежнее, мягче, выглядит неосязаемо-тёплой, словно Леон весь отлит из янтаря. Вышлифован рукой мастера. Я-то как раз прекрасно вижу, что он младше, по тому, как рассеянно он смеётся или смущённо прячет глаза. Однако он тоже отставляет бутылку и ответно рассматривает меня, проверяя, как далеко я готова зайти, а может, как долго сможет выдерживать мой напор. В глазах — ночь, из-за расплывшихся вширь зрачков, и тёмное желание, которое угадывается в приоткрытых губах с отблеском влаги, словно Леон позабыл как дышать, вдохнув и не выдохнув. — Мне кажется, я знаю тебя с самого детства. — Я бы запомнил. Я почти чувствую дыхание на щеке и не удерживаю ладонь, желающую провести по каждому изгибу от шеи до скул, к подбородку через губы и назад до напрягшихся плеч. Знаю не его, а его образ, конечно. И даже думаю, что «тот сказочный» вполне мог бы стать им спустя годы. — Я бы рисовала тебя, затирая карандашом бумагу, — палец скользит по футболке, взгляд скользит следом. И я рисую по живому, поднимаясь выше. Но замираю, а он вздрагивает, потому что у губ — слишком нежно и, наверное, щекотно. — Каждый миллиметр кожи… Если умела бы рисовать… — Я ненадолго зависаю, вспоминаю не к месту о Крисе. Рука одёргивается резко до чрезмерности, я сжимаю кулак. — Прости. Я, кажется, перебрала. — Ты сделала пару глотков. — Хреновый день был. Это нехорошо. Я пожёвываю губу, рассеянно рассматриваю то его кроссовки, то свои и уже хочу отступить, но чувствую на запястье уверенное прикосновение. — Я не смогу так же поэтично, но ты очень красивая. А день ведь можно исправить. Разве нет? Он вынуждает посмотреть, я вскидываю взгляд — наверное, выходит затравленно. Сгоряча наломать дров — не входило в планы. Но я верю ему, что — да, можно. Может быть, я хотела это услышать, чтобы перестать барахтаться и спокойно потонуть. Слишком уж много искр да так сразу. Это безумие, граничащее с жаждой путника, плетущегося в пустыне. Потребность излить обиду в так вовремя подставленную под слёзы грудь. Желание забыться, когда вокруг безысходность, и больше тебя не ждут, не хотят видеть, считать своей. И что-то ещё — неуловимое на внешнем уровне, но чувствующееся на кончиках пальцев, как сладостное удовольствие.

***

— Не уходи. Леон подходит тесно, близко, вплотную. Размах обнажённых плеч тянет коснуться. Но я просто смотрю в лицо. Понимаю, что речь не о выходе за дверь. Может, если бы была младше, как он, осталась бы, хихикая и щебеча, домогаясь, облепляя его собой, поцелуями, ладонями, обвивая ногами. Сейчас же подумаешь раза три прежде, чем нырять с обрыва без оглядки. Я даже отказываюсь от завтрака, потому что понимаю, что занесло далеко. Так далеко, что не пожалеть бы, если придётся обидеть. И речь не о том, чтобы жалеть о вечере, ночи или утре — я не собираюсь брать обратно сказанное, но осколками старого нового не слепить. — Или секс не повод для знакомства? — Левый уголок губ вздрагивает, но я не могу разобрать добрая ли это ухмылка. — Думаешь, есть потенциал? — спрашиваю, улыбаюсь невольно, и его губы словно прекращают сомневаться — тоже расплываются в улыбке ярче, что даже слепит. Я вдыхаю побольше воздуха. — Просто не хочу смешивать тебя со своими тараканами. Я говорила. Хреновый день. После расставания так не делается. Он так близко, что тылом ладони я чувствую мягкость домашних штанов — нежно-плюшевых. Леон сам весь какой-то воздушный до нереального — от легко-изменяющейся мимики до колыхающихся от движения воздуха волос. В светлой радужке кристально чистые потоки вод и детская наивность, смешивающаяся со взрослой мужской серьёзностью. — Кто его знает, делается или нет… — он пожимает плечами, но почему-то не удивляется, словно сказанное не задевает, а он знал и так. — Вот он я. Молод, горяч, хочу влюбиться. Что такого? Пусть вчерашнее идёт лесом. Я хмыкаю — заявление очень оптимистичное — и даже успокаиваюсь. — И зачем тебе я? — Слишком всё неоднозначно. — Что именно? — Знакомство. Я прислоняюсь задом к стоящему в коридоре комоду. — И что же неоднозначного? — Хреновый день, — он повторяет мою фразу и даже интонацию, кивая. — Прыгать с моста временно расхотелось. — Так ты прыгнуть собирался? — Ну-у, — тянет Леон, и губы расплываются в какой-то другой улыбке — невинно-милой, словно его поймали с поличным. За тихим шорохом смеха слышится едва осязаемое сомнение: говорить или нет? Ресницы секунд на пять скрывают глаза. — Не совсем. Но мысль мелькала. — Насколько же день должен был быть хреновым? — я искренне удивляюсь. — «Ненавижу тебя, чёртов урод. Не хочу больше видеть!» — повторяет Леон сказанное ещё вчера, вкладывая нотки истеричности, с которыми, очевидно, звучал оригинал, и легко поводит плечами. На лице проступает скрытое, и — видно — болезненное. У меня клинит речевой аппарат, только нервный вдох получается громким, и Леон многозначительно приподнимает брови, губы грустно поджимаются. Дескать: вот-вот. — Поэтому, считаю, что это знак. — Он как-то замедленно, тягуче наклоняется, упирается в комод локтями слева от меня, вскидывает взгляд. — Так что вот. — Я не верю в такие вещи, — обозначаю сразу, но зачем-то трогаю его по руке, то ли пытаюсь успокоить, то ли просто отвлекаюсь на это произведение искусства; веду по выпирающей вене, обвожу косточку на запястье и каждую другую на пальцах. Леон переворачивает и раскрывает ладонь, не смотрит, а на лице вырисовываются странные эмоции. — Хочешь — верь, хочешь — нет. Но прифигеешь, когда после того, как прикинул, чисто для информативности: наберётся ли тут достаточная скорость, если разбежаться и сигануть, тебя практически ловят за рукав и говорят, что ты совершенство. Мой палец замирает на ладони прямо посередине, во впадине, а взгляд — на глазах. Такой нежный, чистый, казалось, не успевший хлебнуть жизни, казалось, и сам разбивший с десяток сердец, а стоило слегка всколупнуть и проявилось скрытое. Больное. Какая-то безграничная ранимость. Даже кольнуло в груди. Лучше не хлебать, чтобы не познавать вкус помоев, а потом опасаться всего на свете. Чтобы не было бездушных стерв, которые по факту лишь нарастили пластины непробиваемости для защиты, а не пытаются невозмутимостью задеть посильнее. Он ещё не нарастил. — Чисто для информативности? — Чисто, — он выдыхает. Мне не нравится, что «пророчество» Криса как-то уж слишком быстро свалилось на голову. Я смотрю на руки, на свои пальцы, которые так и не отняла от чужой кожи, думаю о том, как смешно Леон не верил в нашу разницу в возрасте. Оно перекрывает, и становится почему-то тепло и спокойно. Пусть побочное идёт лесом… — Пятёра… — я раскрываю прикосновение солнышком, веду от середины к краям, и крепкая ладонь подрагивает, наверное, ему опять щекотно. — Она встанет между нами? — Леон смыкает руку, сжимает крепко. Видимо, настало его время меня смущать, потому что во взгляде плещется что-то острое, неуловимо-подчиняющее. Я не шевелюсь и не пытаюсь освободиться. Отвечаю правду, не утаивая, словно меня припёрли к стенке, и от этого зависит жизнь. — Наверное, до вчерашнего вечера для меня это было жу-у-утко важно. — Наверное, до вчерашнего вечера это не стало бы важным для меня. Но вчера же — не сегодня? — Вчера — не сегодня. — Супер, — кивает и выпрямляется, сжимая ладонь ещё раз, и отпускает с уверенностью, что не убегу. — Тогда, можно, мы поедим для начала, — Леон отворачивается, делает шага два и бросает через плечо: — А потом хотелось бы испить влагу губ, почувствовать прикосновение кончиков пальцев и услышать отзвуки дыхания! — он ловит взглядом мою реакцию, видно совершенно точно — играет, перенимая моё. — Правильно сказал, красотка? — отворачивается полностью, и я слышу уже из кухни: — А то что-то я не распробовал.

***

— Ты женат? — я выхватываю взглядом кольцо на безымянном пальце. — А ты замужем? — интересуется в ответ он, смотрит сначала пристально, а потом скрывается за белой кружкой, отпивая. Я закидываю ногу на ногу — с его стороны через стеклянную столешню вид открывается откровенный, а шорты слишком коротки, чтобы щеголять в них перед малознакомым парнем. Думаю запоздало: как так вышло? Но бессознательно шевелю пальцами, отлепляю ладонь от кружки, и поднимаю выше, чтобы проверить. — Да, — выдыхаю с удивлением. — И кто он? Кто он? Вопрос поступил, а ответной реакции мозга не следует. Плыву, словно в какой-то прострации, не понимая, что происходит вокруг. Но собеседник бесподобен, как ангел, а кофе подкупает вкусом и ароматом, отвлекая. — Ты такой красивый, как картина. Рассматриваю Леона прямо, в упор, не могу отвести взгляд, хотя, это невежливо, но внутреннее желание, приправленное необъяснимой потребностью, словно подначивает. Словно хочу отыскать спрятанное; словно там, за всполохом улыбки секреты, которые нужно раскрыть, а в глубине глаз — озёра ответов, благодаря которым перестанет сдавливать тисками мозг. — Ты тоже очень красивая. — Спасибо. Я улыбаюсь, чувствую, что к щекам приливает жар, и прячусь за глотком кофе. Колечко глухо стукается о кружку, когда обхватываю её ладонями; я невольно перевожу взгляд со своего пальца на его и обратно. — Одинаковые… — делюсь я, недоверчиво хмурясь. — Что бы это значило? — Ты похитил меня, ввёл какой-то наркотик любвеобильности и насильно взял в жёны? Ты маньяк что ли? — Что-то вроде. — Учти, я буду защищаться. — Главное, не забывай покрепче целовать. Непреложная истина, которая распускается, как цветок, ослепляет красотой и осознанием, что сердце давно отдано этому светлому созданию с улыбкой ангела. Я хлопаю глазами, вспоминая полностью. От самых ног поднимается невыносимый вихрь нежности. Хочется кинуться с поцелуями и зажать ладонями светлые щеки.