Отыщи меня

Как ты можешь смотреть в мои глаза, как в открытые двери, Ведущие в самую глубину моей души, Которая оцепенела. Опустошённый, мой внутренний мир будет спать где-то мёртвым сном, Пока ты не найдёшь мою душу и не приведёшь её обратно. Evanescence — Bring Me to Life

Родительская квартира встречает пустотой и серостью, словно из неё вытянули все краски и жизнь. И жизнь — буквально. В комнату Оливии распахнута дверь. Солнечный свет не может одолеть тяжелую штору и пробивается только полоской, прокладывая путь прямо к ногам. Разложен диван, словно периодически тут ночует тот, чья дорожная сумка стоит перед ним, с вывернутыми наизнанку вещами. Моими. Меня странно потряхивает, я оборачиваюсь, разыскивая поддержку в человеке, который вошёл следом, хотя и не предупреждал, но — я слышала. Чувствовала, что он здесь. В темноте коридора Леон подпирает плечом шкаф, наложившаяся тень наискось по груди скрывает лицо. Я сжимаю подрагивающие губы. Не нужно бежать в кухню с криками: «мам, пап?», чтобы удостовериться, что придуманных мной призраков здесь больше нет. А у Леона на лице бескрайность сочувствия, граничащая с глухой, скрываемой болью. — Это твоя расплата, — голос осязаем, реален, я чувствую касание на сломанном плече, Леон ведёт ниже — к локтю, обозначает его и легко сжимает запястье в самом конце. — Они заплатили дороже. Мне жаль. Слёзы вскипают, шипят и пенятся, клокочет под грудью встрепенувшийся, притоптанный пылью, обострённый комок чувств. — Я не помню!.. — Хотя бы видишь. Видишь, что их нет. На секунду мне кажется, что я слышу звонкий голос: «Там печенье уже готово!». Ярким солнечным зайчиком мерещится промелькнувший силуэт сестры. Его догоняет грубое замечание отца: «Оставь человека в покое! Что встали? Там мать заждалась!», и, кажется, я словно вижу её улыбку прямо отсюда. Я прикрываю глаза, но не оборачиваюсь, чтобы проверить, только вытягиваю вперёд ладонь, трогаю по футболке самое реальное из живого, что существует рядом. И неожиданно получается отключить побочный шум. Отключить и услышать смертельно-оглушающую тишину. — Сколько? — я едва разлепляю губы. — Сколько это длится? — Шестьсот сорок три дня с переменными просветами. Значок загрузки перед глазами неожиданно прекращает крутиться, словно пробилась наконец струя света в тёмное царство. Файлы открываются, вспыхивают на экране яркими окошками — все одновременно. И больше не сдавливает голову оттого, что я не могу додумать мысль. Словно отправившаяся в полет, она больше не бьётся о черепную коробку, не находит сжимающих тисками преград, а летит до конца и достигает своего назначения. Я понимаю, что мне не больно. Не настолько больно, как могло бы быть, потому что переболело. Ноет, но без остроты. Я вспоминаю всё: дату знакомства, дату аварии, похорон и беспросветную тьму последующих событий, изъедающую до костей, но оставленную там — в прошлом. Не могу уловить лишь момент начала провалов, потому что вижу единое полотно. Шестьсот сорок три дня… — Ты правда считаешь дни, Леон? — я туго сжимаю ткань футболки на его груди, склоняя голову вниз и крепко жмурясь. Воздух вырывается толчками, врывается истеричными захватами. Голова идёт кругом от сорвавшегося дыхания. Шестьсот сорок три. После операции на руке к Леону вернулось лишь тело. Шестьсот сорок три. А со дня знакомства два года прошло. Плюс-минус. Чуть больше. Я смыкаю рот. Продолжаю дышать спокойнее. Не могу поднять голову и открыть глаза, но ум так гибок и податлив, не теряет нить расчётов на середине пути, это по-странному успокаивает, словно вспоротая, загноившаяся рана, наконец выпускает зелёную жижу до конца. Шестьсот сорок три дня из семиста тридцати… Три жалких месяца, после которых для него начался ад. — Почему… — в горле пересыхает, куда-то пропадает звук и умение говорить вообще. Я пытаюсь собрать побольше слюны, сглотнуть. От моих пальцев на футболке остаются заломы и смятость, когда разжимаю ладонь. — Почему ты со мной?! Зачем тебе я?! Я вскидываю взгляд. От наложившейся тени не так режет по живому улыбка отливающая нездоровой привязанностью. И мне страшно и больно теперь от другого: зачем укладывать свою жизнь на алтарь отношений, которые даже не приносят ожидаемой отдачи? Я как ходячая мумия без света в глазах — вижу себя, слоняющуюся по его квартире тенью — это умение существовать на уровне рефлексов и низших потребностей, не задумываясь о том, где находишься и кто находится рядом с тобой, пока в мозг не ударяет неведомый свет, который уводит всё дальше — познавать и исследовать, отыскивать спрятанное на дне души. Леон не отвечает, только привлекает к себе с нескрываемым выдохом облегчения; я чувствую отпечатавшиеся на макушке губы, словно прилепившиеся намертво; тела сращиваются в одно. Из рук сложно высвободиться. Мне не хватает воздуха у нежной, мягкой и одновременно покалывающей шеи. Я жмурюсь, находя просвет, прикладываюсь щекой к плечу и поджимаю губы, потому что всё-таки не могу сдержать подступившего и горького, вырывающегося из глаз, стекающего тихими дорожками. Но думаю о Леоне и об объятьях. Это какие-то другие руки, совсем не те, что обнимали вчера и позавчера — присваивающие, нуждающиеся, уверенные в своей вседозволенности. Совсем не робкие. — Ты поймала меня, — отвечает он. — Ты маньяк, Леон? — спрашиваю истерично и понимаю: глупый вопрос! — Ты маньяк! Раз тебя штырит от больных баб с провалами в памяти! — Я маньяк, — он согласно кивает, вжимаясь подбородком мне в шею ощутимее и глубже.