Госпожа Эрцилля

По промозглому, укрытому нежным полумраком вечернему городу спешил куда-то молодой человек в пуховике поверх белого халата. Влажный ветер гнал тяжелые, серые тучи по быстро темнеющему небу, на котором едва заметно сверкало созвездие Кита. Полиэтиленовый пакет тихо шуршал в руке паренька, внутри него остывала азиатская еда на вынос. Он остановился у самого входа в старое, давно не видавшее ремонта здание, взглянул наверх, на горящее грязно-желтым городское небо и выдохнул изо рта облачко пара. Ночь обещала быть долгой и скучной, такой же, как и десятки ночей до этого. Парень вытянул из-под пуховика пропуск на длинном красном шнурке, приложил к турникету, прошел к лифтам. Охранник на него даже не взглянул, лишь продолжая решать в тусклом свете старой лампы кроссворд. Из четырех лифтов кое-как работал только один. Не сюда хотел он попасть после института, совсем не сюда. Юноше грезилась жизнь, полная научных изысканий, грандиозных открытий и бесконечной вереницы выставок и симпозиумов. По наивности своей, которую не смог выбить из него московский ВУЗ, он действительно думал, что, став ученым, будет заниматься наукой, открывать что-то новое. Но к звездам здесь не тянулись. Зачем они, когда за два квартала от НИИ горит кислотно-красная вывеска китайской забегаловки? Поднимаясь в дребезжащем лифте на нужный этаж, молодой человек взглянул на себя в мутное зеркало. Поправил волосы, попытался слюной пригладить непослушную прядь волос, торчащую из самой макушки. В конце концов, здесь, может, давно уже не смотрят на звезды, но это не совершенно не значит, что этих самых звезд здесь нет. Быстрым шагом он прошел по длинному коридору, к кабинету у дальней стены, угловому помещению, где вопреки всему все еще продолжалась какая-никакая работа. Прочистил горло, занес кулак над холодной поверхностью двери, и… — Да ёпрст.! — раздался изнутри женский голос. Поняв, что стучаться не надо, Женя просто зашел внутрь, в заставленное стеллажами с приборами и мониторами помещение. Там, у дальней стены, вдали от всех окон, в окружении завядших растений стоял заставленный грязными кружками стол. На нем — выпуклый, допотопный монитор, а перед ним — женская фигура, чья голова с несколько неухоженными длинными волосами загораживала часть экрана. Вторую половину, впрочем, молодой человек видел — было ясно, что очередная партия в косынку у хозяйки компьютера закончилась неудачно. — Кхм… — дал о себе знать Женя, и приподнял пакет с едой. — О-о-о… — протянула, обернувшись, женщина. — Тебя только за смертью посылать. Сто процентов все остыло уже. — Готовили долго, — неловко улыбнулся парень. — Ну не смотрите на меня так, Люб. — Жень, — усмехнулась в ответ женщина. — Ты либо крестик сними, либо трусы надень. Раз уж на «вы» со мной, так и говори, мол, Любовь Олеговна. Люб, блин… Опомнившись, он быстро достал из пакета квадратную коробочку со все еще горячей лапшой-воком и запечатанной упаковкой с одноразовыми палочками. Насчет вторых он, почему-то, задумался: давать или не давать? Постояв так, под усталым взглядом начальницы секунду-другую, все-таки протянул полный комплект. Та сразу же набросилась на еду, ловко орудуя одноразовыми палочками. — Так, и… — Женя присел недалеко, за свой рабочий стол, аккуратный и чистый. Есть он не стал, лишь изредка поглядывал на женщину напротив. — Какие планы? — Пваны? — говорить с набитым ртом было верхом неприличия, однако о таких понятиях она забыла еще в далекие студенческие годы. — А-а-а, поняла! Да никаких. Просидим смену, может чего-нибудь наверх отправим от балды, а в конце недели — за грантом. Женя грустно, тихо вздохнул. Было в этом вздохе не одно, а сразу два разочарования — смерть нежных чувств, по соседству с заколоченным гробом науки. Ни то, ни другое в этих стенах не приживалось, по крайней мере теперь. Люба (ну или же Любовь Олеговна) не была старухой. Молодость ее, впрочем, тоже быстро уходила, и не только из-за возраста, но и благодаря откровенно разгильдяйскому образу жизни. В свои двадцать девять она уже выглядела лет на пять-шесть старше из-за вечной усталости, угрюмости и неухоженности. Макияж она не признавала, причесок не делала, про кремы и скрабы и думать не думала — словом, человеком она была, давно отказавшимся от своей женственности. Когда-то ее место заняли тяга к науке, жажда первооткрывательства, но теперь не было и их — пустующее место заняла апатия и понимание бесполезности собственной жизни. — Может… — взяв себя в руки, Женя стал перебирать бумаги в аккуратно собранной папке. — Проверим пару секторов? Давай ты по нашим показаниям, а я сверюсь с данными из Долгое Ледово… — Не, — Люба, скривив лицо, отмахнулась. — Не будем мы ничего проверять. Смысла нет. На этих развалюхах мы только что за туалетом в МКС подглядывать можем. Парень, только-только окончивший институт, поджал губы. Каждый день, каждую ночь, как он приходил сюда, в почти прекратившее существование НИИ, он знал — настанет момент, когда ему захочется накричать на нее. Люба странно притягивала и отталкивала его, и эту смесь эмоций можно было бы принять за простую жалость, да только жалеть Любовь повода не было — дурой она не была, хоть и не стремилась выглядеть умной. Жене было больно вот так раз за разом говорить с ней, предлагать что-то, и всякий раз натыкаться сразу на две стены полного непонимания. Она не понимала, что он имел в виду под «планами», а он не понимал, почему она так легко сдалась и перестала даже пытаться оправдать свою должность. Люба знала. Может, не думала об этом, но знала давно. Нечего тут было оправдывать. И делать уже нечего. Все сгнило, сгинуло и стало никому неинтересным. По новостям войны, политика и интриги — такое народу интереснее чего-либо. Тяга к звездам, жившая в сердцах людей с глубокой древности, исчезла без следа. Вдруг, из глубоких раздумий их вырвал странный звук. Щелчки, тихий шелест, изредка странный, приглушенный писк откуда-то из глубины помещения. С аппарата, молчавшего годами, быстрой лентой побежала пожелтевшая бумага, падая на пол. Линия, что почти никогда не искривлялась, сейчас дрожала и скакала, словно сердечная аритмия. Люба не обратила на это внимания, продолжая уплетать лапшу, то и дело из-за своей неаккуратности попадая соусом на халат, а вот Женю внезапный скачок показаний заинтересовал. — Да забей, — махнула рукой женщина. — Каждую неделю что-то отваливается. Вчера, вон, плафон сам по себе треснул. — Вы серьезно сравниваете это с треснувшим плафоном? — ахнул парень. — А чего? — удивилась, вытаращив глаза под толстыми линзами квадратных очков, Люба. — Плафон-то хоть работал. Женя сорвал длинную бумажную ленту, стал всматриваться в скачущую линию. Глаза его сперва сужались в две узкие щели, а затем удивленно распахнулись, а сам молодой человек осел на кресло. — Люба, это… — удивленно сказал он, а затем протянул начальнице лист бумаги. — Это не похоже на ошибку. Тут проглядывается четкий паттерн. — Ой, хос-с-спади… — вздохнула Люба в ответ, закатив глаза. Неохотно расставшись с лапшой, женщина быстро облизнула палочки для еды, ловко закрутила волосы в пучок и пронзила его не вполне чистыми палочками, убрав волосы на азиатский манер. Женя скрыл лицо ладонью от стыда за начальницу. — Может, вилкой есть будете.? — Ты что?! Лапшу… вилкой?! Варвар! — возмущенно охнула она, выкатив грудь колесом. — Ты знаешь какая на резинках экономия выходит, а? Не знаешь! Налог на розовое, Женечка. Почитай на досуге. — Феминистка из вас… Как из меня боксер. — Это не феминизм, а практичность, — закончив с прической, Люба подмигнула коллеге и взяла, наконец, распечатку. — Хм… Слушай-ка, а действительно. Что-то странное. Радиосигнал какой-то, что-ли… Не выпуская листа бумаги из рук, она принялась клацать мышкой, курсором убирая пасьянс косынку в сторону, но не закрывая окончательно. Ей все еще не верилось, что полученные данные могли быть чем-то реальным, и поэтому, запуская программу, она еще надеялась вернуться к картам. Ни один нормальный человек не мог бы решить, что это — его последняя партия в косынку, и Люба тоже не думала об этом. Однако строчки данных, показания и графики говорили о том, что вечер переставал быть томным. — Так, подожди… — Люба нахмурилась, нагнулась вперед, почти уткнувшись носом в монитор. — Это, Жень… Она стала щелкать пальцами, пытаясь вспомнить нужные слова, но парень понял ее без слов. Подключил к системе неактивную, резервную аппаратуру. Ничего не поменялось — данные оставались прежними. Странный сигнал, состоящий из постоянного, консистентного паттерна единиц и нулей продолжал поступать. Сигнал из той части ноябрьского неба, где не было ничего, кроме смога, фонарных огней и аромата горячего вока. — Ничего не понимаю… Жень, прогони через… — Уже, — кивнул он. — Двоичный код. Только система какая-то странная. Числа бессмысленные выходят, а текст непонятно на каком языке. — А ты проверь… — Да уже, уже! Нет такого языка! Но это точно двоичный код! Люба откинулась назад в скрипучем кресле, вглядываясь в монитор. Данные все продолжали поступать. Медлить было нельзя — наверняка кто-то еще на этой дряной планетке заметил это. Да тот же радиолюбитель — передача была неслабой, такую можно не только на радиотелескопах ловить. Женщина схватила трубку дискового телефона, быстро набрала номер коллег в Долгое Ледово. Их аппаратура пока не подводила, и должна была подтвердить или опровергнуть наличие сигнала. Гудки, отмеряющие секунды, эхом отражались внутри взволнованного тела женщины. Впервые за много лет она почувствовала, что может сделать… Что-то. Она и сама толком не понимала что. Да и никто не понимал — перевести сигнал не удалось, и даже его существование было под сомнением. Наконец, на другом конце раздался щелчок. Трубку подняли с аппарата. Сквозь шипение и морозный воздух пустоту подмосковья прорезал голос молодой девушки-оператора: — Долгое Ледово, центр космической связи, чем я могу вам помочь? — А-алло! — от волнения Люба не смогла сразу придумать что сказать. — Вы меня слышите? Вздох. — Да, я вас слышу. Чем я могу вам помочь? — Это вам звонят из… — Да я знаю, девушка. Это рабочая линия. При слове «девушка» Люба невольно ухмыльнулась. — Слушайте, у нас тут данные… Необычные поступают. Можете подтвердить? Это в созвездии Кита, склонение… Пишите? — Да, диктуйте. Люба, прищурившись и всматриваясь в монитор компьютера, принялась диктовать данные. Спустя минуту на проводе повисла тишина. Девушка на другом конце передала данные коллегам, те принялись сверять их со своими показаниями. Люба нервно притопывала ногой. — Алло?! — воскликнул на другом конце прокуренный, жесткий мужской голос. — Алло, алло?! Кто там? — Э… Это Любовь Киреева, из… — Киреева! — оборвал ее на полуслове голос. — Что это за шутки?! Штаны просиживаете, так еще и… — Да послушайте же! — взмолилась женщина. — Вы же тоже это принимаете, да? Вы видите это? — Что «ЭТО»? Что мы принимаем, Люба? Прикрыв глаза, она замолчала, потерла разболевшийся вдруг висок. Женя пристально смотрел на нее, приготовившись, в случае чего, бежать за помощью и за корвалолом. — Похоже… Что-то. Я перезвоню. — вздохнула она и бросила трубку. — Женя, свяжись с БТА. Сколько у них времени сейчас? — Столько же, наш часовой пояс. Что мне им сказать? — Пусть… Пусть пришлют то, что увидят. Дай им понять, что это что-то не особо важное. И пускай пришлют на мою личную почту, я посмотрю из дома. — К чему такая секретность? Люба быстро встала из-за стола, принялась накидывать поверх халата теплую осеннюю куртку. Обернувшись, она напоследок улыбнулась: — У тебя просто никогда открытия не воровали, малыш. С этим гимном на устах она заводила тарахтящий двигатель старенькой «Оки», едва работающей и отдающей за хозяйку последние жизненные силы. Люба поправила зеркало заднего вида, поглядела сперва на себя, невыспавшуюся и выглядящую как жертва неудачных испытаний, а затем на памятник у себя за спиной. Фигура деда, которого она живым не застала, взирала на нее всем своим заржавевшим трехметровым величием. Женщина показала ему язык и тронулась с места. Машинка на удивление шустро понеслась по ночным улицам города, мимо хрущевок и дорожных работ, новостроек и загаженных парков. Маленькая желтая железная коробочка летела навстречу спящему подмосковью, в теплые объятия родного двора, зажатого меж двух десятиэтажек. Шесть пролетов, три этажа. С каждым годом взбегать на такую высоту становилось все сложнее, но Люба справлялась. Что с ней будет, если перестанет справляться? Лифт-то работает, но гордость сломается окончательно. Провернула ключ два раза, потянула на себя тяжелую дверь тамбура, затем квартиры, под удивленные взгляды неспящих пожилых соседок. Одиночество витало что в их пропахших нафталином мавзолеях, что в неприбранной, пыльной квартирке Любы. Только, пожалуй, у компьютерного стола, где женщина проводила большую часть свободного времени, бесцельно пролистывая километры ленты или забываясь в очередной игрушке или сериале, было относительно чисто. Кулеры машины плавно раскрутились, зашумели. Значок почты был с крохотным значком «+1». Затаив дыхание, Люба навела курсор на ярлык. Два раза кликнула, затем еще раз, уже по письму. Медленно, словно смакуя момент пролистала страницу вниз, до приложенной к ней фотографии… И сердце ее остановилось навсегда. Бездыханное тело рухнуло перед компьютерным столом. На мониторе застыла фотография черного ночного неба, покрытого звездами, а в центре — крошечный кружок, будто бы искажение или мираж. А там, на другом конце непонимания, происходило нечто, о чем принято читать в учебниках истории. Вокруг высокого каменного алтаря, водруженного на останках разрушенного зиккурата, столпились люди. Они стояли по трое, и каждая тройка удерживала высокий шест, на котором вниз головой с перерезанным горлом покачивались на ветру убитые. Их кровь стекала вниз, на алтарь, в глубокой каменной чаше которого покоилось бездыханное тело юной красавицы. Немолодой мужчина, черноволосый и слепой, нежно поглаживал ее щеку, что-то приговаривая себе под нос. Ее тело утопало в горячей крови, но оставалось все таким же холодным и безжизненным. — Сегодня парад Цепей… — тихо повторял жрец. — Все должно получиться… Пошли нам свое дитя, Шуррах! Вздох. Резкий, жадный, как хватают ртом воздух утопающие. Все тело, обнаженное и покрытое кровью, выгнулось в экстазе, когда в него вернулась жизнь. Культисты, собравшиеся вокруг, радостно заулюлюкали. — Да… Да! — скаля спиленные, заостренные зубы воскликнул слепец. — Да! Получилось! Мы взывали к звездам, молили владыку Шурраха скованного ниспослать нам и… Все пытаясь отдышаться, Люба широко раскрыла глаза. Черное, как уголь, небо будто бы делила надвое длинная, белая полоса. Когда она смогла, наконец, сфокусировать зрение, то увидела, что полосой была цепь таких размеров, что одно только звено ее было размером со все НИИ, в котором Люба работала. И уходила она в небо, далеко-далеко… Пока не заканчивалась где-то на другой стороне, на поверхности огромной зеленой планеты, словно нависшей над ней. Паника охватила ее. Сознание становилось все более ясным, все больше деталей, скрытых темнотой, могли различить ее глаза. То, что она была совершенно голой, то, что она буквально тонула в крови, людей вокруг, слепого человека, убитых… Не женщина — девушка закричала, но голос ее почти сразу же сорвался на тихое, хриплое шипение. Каждый мускул будто бы окаменел, она не могла шевельнуть и пальцем, лишь в ужасе разглядывая кошмар, творящийся вокруг. — Шуррах акх цабар! Цуйкхар Эрц-Ахей пацуг гахалла! Люба не понимала ни слова из того, что кричали люди вокруг. А вокруг нее уже водили хоровод, дикая пляска становилась все быстрее и быстрее — люди праздновали приход посланца звезд, внимали словам своего проповедника… И вдруг — крик. Сперва один, но громкий и звонкий, заставивший танец прерваться. Затем еще один, и еще, и еще… Пока весь остов храма не заполнили крики ужаса, сквозь которые прорывались холодные, нечеловеческим голосом выкрикиваемые команды на неизвестном языке. — Всех отправить к их богу! Всех до единого! — голос того, что вел воинов в бой, вибрировал и звучал будто бы дважды. Культистов окружили солдаты, налетевшие, словно стая голодной саранчи. Каждый из воинов был в странной маске, словно выточенной из кости, без глаз и рта, лишь с длинным носом, похожим на клюв. Они кололи собравшихся длинными копьями, рубили их кривыми серповидными мечами с такой силой, что разрубали их напополам. Люба, в панике оглядываясь вокруг, на дрожащих конечностях выползла из заполненной кровью алтарной купальни, поскользнулась и упала на холодный камень. Ее губы дрожали, тело словно покрылось толстой коркой льда от страха, хотелось кричать, но голоса не было. И крики людей становились все тише, тише, тише… — Псы тагаца… — прохрипел слепец. В его голосе слышался как страх, так и презрение. — Недолго вам осталось. Мы первые, но не последние. — Вырвать ему легкие, — завибрировал из-под маски голос капитана. Тут же двое людей в точно таких же масках схватили жреца под руки, подняли на ноги, а еще один, третий, голыми руками выломал ребра старика, вытянув их наружу, а затем вытянул его легкие, повесив их ему же на плечи. Все это происходило на глазах и без того дрожащей от страха Любы. Она не знала что сказать им, чтобы прекратить это безумие, и даже если бы смогла подобрать правильные слова, то вряд ли бы ее губы смогли их произнести. — Тут еще одна, — один из воинов, наконец, заметил ее. Усмехнулся. Девушка в панике попятилась назад, но руки, покрытые кровью, скользили по гладкому камню. Да и ползти было некуда — позади была лишь купель, наполненная горячей кровью. — Хе… — вибрирующим голосом усмехнулся другой. — Хорошенькая… Мужчины обступали обнаженную девушку со всех сторон. Кто-то подхватил ее под руки, силой нагнул над кровавой купелью. Другой схватил за волосы и погрузил заплаканное лицо в кровь, заставляя Любу биться в конвульсиях, захлебываться. — Эй, Цемиш! Иди-ка сюда. — Давай-давай, малыш, пора взрослеть! Воины, радостно улюлюкая и смеясь, стали подталкивать к беспомощному телу девушки молодого парня, чье лицо также было скрыто маской. Даже так, без лица, лишь по его телу можно было понять, что он никогда никого не насиловал, и все это было ему неприятно и страшно. — Вперед, мальчишка! — Доставай гух! Присунь этой грязной темите! Но вдруг сильная рука капитана легла на плечо юного воина. Старший неодобрительно покачал головой, видя, что его подчиненный готов был уже поддаться толпе и изнасиловать ничего не понимающую, оказавшуюся в кошмаре Любу. Однако, не успел. — Не притрагивайтесь к ней, — брезгливо бросил капитан. — На Гемиле я видел как такая тварь откусила мужчине гух. Прямо своей цйаг. — Ох, ту, точно! — воскликнул один из воинов, что всего секунду назад радостно предвкушал то, чему так и не суждено было случиться. — Этих и трогать-то… ну… Люба снова упала на холодный камень, содрагаясь в бессильном плаче, ничего не понимая и отказываясь верить в происходящее. Еще мгновение назад она была там, в подмосковье, в своей загаженной, но уютной квартире, но теперь… — П-пожалуйста… Не надо… — сквозь слезы умоляла она, припав к земле. — Please… por favor! Кончиком сапога капитан приподнял лицо Любы, пригляделся, рассматривая его через глухую костяную маску, крепящуюся на голове каким-то отростками, похожими на лапки насекомых. — Кто-нибудь понимает о чем она говорит? — он оглядел своих людей. — Слышал кто-то такой язык? Воины переглядывались, перешептывались. Никто и никогда не слышал русского, английского или испанского. В Эрц-Ахее не было таких стран. — Заковать ее в цепи. Она поедет с нами на Эрцилль.