Госпожа Эрцилля

Тогда, в дни немощности и бессилия, она была подобна ребенку — легко обидеть, легко навредить. Но и защитить ее хотелось, по крайней мере тем, чья душа была способна на любовь. Она, закованная в цепи, нагая и грязная от застывшей на ее теле крови принесенных в жертву, с позором шла вслед за длинной вереницей воинов. Никто из стана этих странных людей в масках и не пытался помочь ей, и от долгого пути по холмам и скалистым тропам ее ноги вскоре сбились в кровь и ужасно болели. Воины же, не обращая внимания на страдания пленницы, тащили ее за собой словно шавку на поводке, о чем-то громко разговаривая на своем странном, грубом языке. Иные слова и фразы звучали так, словно говорящий заходился страшным кашлем, а затем они сменялись звучными, мелодичными сочетаниями звуков. Было темно и прохладно. Не холодно, нет — на Шуррахе не бывает холодно, вся земля эта была скована вечными объятиями лета, что и стало ее проклятием. Когда на горизонте, слишком близком и зеленеющем от посевов зарделась ранняя, кроваво-красная заря, девушка, что уже не могла плакать от бессилия и обезвоживания, увидела, как на многие километры вокруг нее не было ничего, кроме бесконечных холмов и равнин. Весь этот край был жестоко острижен, каждое деревце и каждый куст, что когда-то тянулись к солнцу, были давно сожжены. Теперь здесь были лишь поля, бескрайние поля насколько хватит глаз их разглядеть. И где-то там, вдалеке, Люба слышала топот копыт, беспокойные крики, плач ребенка. Кто бы там ни был, в высоких зарослях окали, все они, лишь заподозрив приближение воинов в масках, бросали все свои дела и бежали прочь со всех ног. Глядя на свои окровавленные, распухшие от тяжелой дороги ноги, девушка даже начала думать что, пожалуй, эти люди были правы. — П-пожалуйста, дайте… ах! — иногда, когда голос возвращался к ней, она пыталась поговорить со своими пленителями, но те были глухи к ее мольбам. — Постойте..! Ее голос звучал странно, непривычно. Словно говорила совсем не она, а какая-то другая, незнакомая ей девушка. Да и земля, чуть влажная и мягкая, была слишком далеко, не так, как обычно. Будто бы в тот миг, когда она очутилась здесь, в этом странном, сюрреалистичном мире, ее тело вдруг прибавило в росте сантиметров этак на двадцать. Она думала об этом как еще об одной загадке, что пока что не может решить. Но подход она пыталась применять исключительно научный — понять, познать, объяснить, подтвердить теорию, если таковая имеется. Такие мысли, бесконечные расчеты и предположения, помогали отвлечься от боли, от натирающих, тяжелых цепей, сковывающих руки и шею, от страха и стыда. Погружаясь в свои рассуждения, Люба ненадолго возвращалась домой, в уютную колыбель апатии и безнадеги, где, тем не менее, никто не издевался над ней так, как это было сейчас. И теорий в ее голове было предостаточно. Начать хотя бы с того, что она пыталась объяснить свое появление здесь в принципе. Самой разумной теорией на этот счет казался простой бред — как-то девушка то ли читала, то ли слышала от знакомых о том, что умирающий мозг в последние мгновения своего функционирования может создавать невероятно яркие образы и, наверное, даже целые миры. Однако Люба не думала о том, что попадет после смерти в пейзаж, напоминающий разве что заставку операционной системы, где ее будут пытаться изнасиловать, а затем закуют в цепи и куда-то потащат. Другой теорией, казавшейся не менее бредовой, было то, что она действительно попала в другой мир. В пользу этого говорили, в первую очередь, слишком уж реалистичные ощущения, боль и общая логика происходящего. Девушка баловалась осознанными сновидениями в юности и знала, как отличить сон от реальности. И сном все, что она осознавала сейчас, не являлось. — Все, хватит, — вырвал ее из раздумий вибрирующий, звучащий дважды голос капитана. — Привал. Кер, Закай, на дозоре. Остальным снять лица. Прямо посреди поля, сминая высокие стебли странного, бедного на питательные зерна злакового, попадали воины, бряцая тяжелыми доспехами, смеясь и переговариваясь. И как бы ни силилась Люба, она не могла понять ни слова из того, что они говорили. Да и язык, откровенно говоря, не был похож на что-либо из того, что она слышала за свою скучную жизнь. Все также удерживая девушку на цепи, замыкающий, самый молодой из воинов по имени Цемиш, упал вслед за остальными на землю, сложив ноги под собой. Люба, пусть и опасаясь проявлять интерес, все же не удержалась и боязливо глядела на своих захватчиков. Цемиш, сидящий рядом, аккуратно потянул за крепкую, костлявую “лапку” маски у себя на затылке, и та, тихо щелкая, поддалась. Вслед за ней, будто бы лапы живого существа, открылись и остальные, и юноша, крепко сжав маску за “нос”, потянул за нее, снимая со своего лица. Отвратительная слизь тянулась толстыми нитями от его кожи к внутренностям маски, а изо рта вытягивалось длинное щупальце, что заполняло собой пищевод воина. В этот момент Люба, поняв, что маски действительно были живыми, едва удержала в себе подступающую рвоту, да и то лишь потому, что желудок ее был пуст. Услышав, как девушка пытается сдержать свой позыв, воины хрипло загоготали. Без масок их голоса звучали тихо, жалко, словно хрип тяжелобольного туберкулёзника. И лишь когда смех стих, а девушка смогла взять себя, наконец, в руки, она увидела, что под масками скрывались совершенно одинаковые, как у близнецов, лица, отличавшиеся разве что количеством морщин. В пустоту перед собой каждый из них странно уставился белесыми, совершенно слепыми глазами. Без своих масок, без этих отвратительных симбионтов, каждый из воинов видел не больше, чем садовый крот. Они наощупь находили друг друга, ориентировались по голосам товарищей, по запаху, передавали по кругу куски вяленого мяса, обшаривая перед собой руками пустоту. Последним к трапезе допустили его, Цемиша, молодого воина, чье лицо еще не было сморщено от бесконечных шрамов и морщин. Портили его, разве что, остатки слизи и странное строение черепа — на голове у этих людей не было волос, зато виднелись странного вида отверстия, предназначенные, судя по всему, для того, чтобы некоторые из конечностей их масок могли пролезать под кожу, к мозгу. Девушка и не заметила, как заинтересованно приподнялась на земле, разглядывая голову юноши, и вдруг тот, словно почувствовав ее взгляд, резким движением руки схватил ее за горло, даже не поворачивая в ее сторону лица. — Убить меня хотела?! А?! — рявкнул он. Голос его, как и у прочих, не отличался красотой или звонкостью. — Сука… Думала без маски я беспомощен, а?! — Кх..! — она схватилась обеими руками за его сильное, большое запястье, попыталась сопротивляться, но сила человека была колоссальной. Казалось, что если он захочет, то сможет с легкостью раздавить ее горло, вынуть позвоночник. Отчасти это действительно было так — чисто физической силы этим людям вполне хватило бы на подобное. Однако, юноша колебался, чем вызвал шелест тихих смешков со стороны боевых братьев, похожих на него, словно близнецы. — Отпусти ты ее, Цемиш, — ухмыльнулся капитан, на чьей костяной маске был нарисован особый символ в виде глаза. — Попортишь товар. Им же горло нужно, чтоб говорить. — Но она..! — сквозь зубы прошипел юноша. — Оставь, — строго повторил капитан, поглаживая кончиками пальцев лезвие меча-хопеша. — От нее разит страхом, вот-вот обмочится. Не навредит она тебе. Тихо выругавшись, юноша отпустил девушку. Закашлявшись, Люба упала на сырую землю, жадно глотая ртом воздух. — Никто так и не узнал ее наречия? — обратился капитан к своим воином. Те молчали. — Понятно… Значит, не успели. Ритуал был завершен. Она — исчадие. — Кому-то теперь отчитываться перед Ним, а? — хрипло усмехнулся другой, старый и сморщенный, как изюм. — А ты, дорогой родич, не смейся, — мрачно протянул в ответ капитан, устремив слепые глаза к розоватому утреннему небу. — Ошибка это общая, и наказывать будут всех. И я сейчас не про нас с вами. Я про всех. Бывал на играх, Ропаль? — Нет, — тряхнул головой, помрачнев, старик. — Зрелище для дегенератов с Эрцилля. Настоящая драка совсем другая. — Заврался ты, родич. То не видел, то другая… — вздохнул главный. — Ладно, передохнули? Вперед, может успеем до оборота. Не хочу торчать в Луците еще день. Воины, вздыхая и потягиваясь, принялись подниматься на ноги. Один за другим они снова надевали свои жуткие маски, тонкие лапки существа забирались к ним под кожу, длинные щупальца заполняли пищевод, и когда это мерзкое создание оказывалось у воина на лице, к нему возвращались зрение и ясность восприятия мира вокруг. Наконец, собравшись. они снова отправились в путь, прорубая себе путь через поля своими странными мечами. Теперь Любу занимала одна-единственная мысль — попытка поиска причин, чтобы собраться и прийти в себя. Вся эта ситуация, в которую она попала, уже начала ломать ее, делать из умного, образованного человека жалкое подобие хоминида. Но теперь она, вспомнив совет из далекого прошлого, перебирала в голове возможные причины, по которым стоило еще побороться за жизнь. Вскоре это заметил и тащащий ее за собой на цепи Цемиш. Юноша дернул за тяжелый поводок, Люба тихо ахнула, но не споткнулась и не проронила ни звука. Со стороны могло показаться, будто бы она уже сдалась, смирилась со своей судьбой, но на деле же она все больше и больше становилась средоточием разума и концентрации. Все те идеи, что она копила двадцать девять лет своей жизни, все мысли, страхи и желания сейчас аккумулировались в ней, словно электрический заряд, придавая сил ее почему-то длинным ногам, ее уставшему от долгого пути телу, ее воспаленному разуму. Она закрывалась в себе, и молодого, пылкого воина это раздражало. — Эй! Быстрее! — рявкнул он на нее, на что Люба лишь тихо простонала. Разумеется, его языка она не понимала, но смысл сказанного был очевиден. Стиснув зубы и игнорируя боль в ногах, она прибавила шагу. Стопы, окровавленные и грязные от земли, утопали в мягкой, плодородной почве. То и дело по пальцам пробегали какие-то мелкие насекомые, а у лица кружила мошкара. Вскоре, пейзаж начал меняться. Когда солнце окончательно встало из-за аномально близкого горизонта, на севере стали проступать из-за искривленной линии очертания странных построек. Город, словно выточенный из мрамора, выползал из-за горизонта. Перед самым входом в город, уже на нормальной, мощеной камнем дороге, отряд воинов повстречал своих собратьев. Капитаны, с глазами, нарисованными на их масках, обменялись парой коротких фраз, о чем-то посмеялись. Впереди, с кривых улиц, слышались крики. Над головой Любы сошелся капкан высоких строений, вблизи похожих на нечто выточенное из гигантских костей. Тут и там виднелись окна и двери, забаррикадированные, наглухо закрытые. На улицах было безлюдно, но постоянно слышались чьи-то стоны, мольбы. Тут и там на запертых дверях виднелась свежая краска — один и тот же символ, изображающий глаз с длинным серпом под ним. Проходя мимо одного из кривых переулков, Люба увидела, как группа солдат гонится за невысоким мужчиной. Он падает на колени перед дверью своего дома, кусает себя за палец, выдавливая кровь, рисует на двери символ. Слишком поздно — его настигает удар хопеша, и голова слетает с его плеч с застывшим выражением ужаса на лице. Упавшее тело быстро холодеет, кровь стекает по канавкам меж неплотно подогнанных булыжников мостовой, в конвульсиях бьют воздух две выгнутых в обратную сторону ноги, оканчивающиеся копытами. Любу тянет за собой молодой воин, не давая разглядеть тело убитого, но она успевает понять, что он не был человеком. Да, он был похож на человека, однако голые парнокопытные конечности вместо ног, да длинный, с кисточкой, хвост явно давали понять, что это был совершенно иной вид. Мир вокруг казался ей все страннее и страннее. Наконец, тесные улицы города расступились, крики стихли. Резня и гонения остались позади, а воины вышли к чему-то вроде набережной у обрыва, что, казалось, был бесконечно глубоким. Огромная расщелина уходила вниз, вглубь земли на километры, а то и больше, и дно ее разглядеть было совершенно невозможно. Что было еще более странным — город раскинулся по обе стороны от расщелины, однако Люба не видела ни одного моста, который соединял бы две части поселения. Здесь, на обрыве, было людно. Другие отряды воинов в масках разношерстной толпой собрались на полукруглой площади у самого края бездны, все они вели за собой в цепях военные трофеи — людей и тех странных существ с копытами и хвостами. — Доброго утра, Самир, — поздоровался капитан с другим подобным себе по рангу. — Все ли у тебя хорошо, родич? — Лучше умолкни, пока я тебе лицо не вырвал, — ворчливо отозвался тот. — Ненавижу все это. Жара, насекомые, и… и..! Воин принюхался, раздраженно зарычал. В воздухе над городом витала легкая дымка, которая лучше всего ощущалась именно обонянием — еще там, в полях, Люба чувствовала странный, едкий запах, который был еще сильнее здесь, в городе. — Лучше, чем когда у тебя тело гниет заживо, — покачал головой капитан. — Долго ли до цепи? — Не-е-ет, скоро… — прохрипел второй. — Вот-вот покажется. По толпе воинов прошлась волна звуков, голосов. Они стали указывать куда-то на восток, на тянущуюся вдаль черную нить расщелины. Там, вдалеке, вслед за солнцем из-за горизонта вставало нечто куда более более невероятное, гораздо более невозможное и прекрасное. Планета, исполосованная огромными расщелинами, поднималась над городом, и от бездны рядом с Любой к ней тянулась огромная, невозможных размеров белая цепь. Она медленно приближалась к тому месту, где кучковались воины со своей добычей, и уже отсюда, издалека можно было увидеть, как по цепи медленно ползут в обе стороны странные, укутанные черными тканями существа с длинными человеческими руками. Чем ближе становилась исполинская цепь, тем лучше Люба могла разглядеть облепивших ее существ. Они становились все больше и больше, каждый был размером с огромный корабль, и из-под ткани то и дело проглядывались толстые, белые панцири на спине. Почти добравшись до поверхности, одна из тварей тяжело, с грохотом спрыгнула с цепи и, медленно перебирая гигантскими руками, направилась в сторону Любы. Девушка в панике сжала в руках цепь, которой была скована, была уже готова бежать прочь от этого чудовища, но люди вокруг нее были спокойны, как море в штиль. Казалось, словно никто и не видел жуткого исполина, который, добравшись до площади, рухнул на мостовую, став неподвижной грудой ткани. — Пошли, — скомандовал капитан. — Следующего ждать долго. Толпа двинулась навстречу чудовищу, пленников подгоняли тычками копий и ударами кулаков. Цемиш же раздраженно тянул Любу за собой, а та, не отрывая взгляда от монструозного существа, не могла сделать и шага — ноги ее совершенно не слушались. Инстинкты кричали ей, что подходить к этому монстру нельзя, что это опасно, но цепь, впиваясь в кожу, заставляла ее делать шаг за шагом. Вскоре у юноши закончилось терпение, и он, раздраженно прорычав сквозь маску, вдруг бесцеремонно подхватил Любу под ноги и закинул на плечо, как какой-нибудь мешок. Девушка вскрикнула, попыталась вырваться, но парень больно шлепнул ее ладонью по бедру, давая понять, что сопротивляться не просто бесполезно, но и неразумно. У гиганта быстро скапливалась толпа, все громче становились гомон и крики. Глухой панцирь существа, толщиной не меньше нескольких метров, вдруг расступился, в нем образовался широкий проход внутрь, в темную полость внутри него. Туда быстро набивались воины с рабами, свободные люди, семьи с детьми. Люди в масках, судя по всему, были крайне избирательны в том, кого пленить и убивать, потому как в толпе народа оказалось очень много тех, кто свободно шел внутрь панциря огромного существа бок о бок с воинами, совершенно их не боясь. Для Любы они выглядели так же, как и пленники, закованные в цепи, изувеченные и уставшие, но, видимо, свободный народ чем-то от них все же отличался. Внутри гигантского панциря было выскоблено много свободного пространства, тут и там горели масляные лампы, освещая костяные своды “транспорта”. Народ все прибывал и прибывал, некоторые кучковались по углам, другие занимали побольше пространства и расстилали на костяном полу ковры и ткани, общались, смеялись. Все это казалось настолько диким, настолько ненормальным, что было трудно понять, где заканчивается жестокость, смерть и насилие, и начинается нормальная жизнь этого мира. Все эти люди вокруг будто бы и не замечали ужаса, творящегося прямо на соседних улицах. Они были веселы, добры друг к другу и даже к воинам, от которых разило кровью и потрохами. Наконец, когда полость внутри огромного панциря была заполнена людьми и нелюдями, к широкому проему вышел человек в черном балахоне. Он стал что-то нашептывать себе под нос, совершать странные пасы руками, плевать на кости жидкостью из глиняной чаши, и прямо на глазах у Любы проход стал затягиваться костной тканью, будто бы и не было никакого входа. Когда же, наконец, панцирь оказался запечатан, раздался глухой, утробный звук, будто бы неизвестный кузнец раздувает исполинского размера меха. Сердце существа начало биться — не более десяти ударов в минуту. Вдруг, все закачалось. По шумной толпе прокатился вздох, когда существо встало на все четыре конечности. Под глубокое уханье гигантского сердца, оно стало лезть на цепь, соединяющую две пропасти на двух планетах, и быстро набирало ход, поднимаясь над поверхностью планеты, зеленеющей от бесконечных, скучных полей. Там, далеко внизу оставался белый город, растянутый вдоль расщелины, четко по экватору разделяющей планету надвое, в глубинах которой скрывался конец громадной цепи, связывающей этот мир с другим. И когда Люба почувствовала, как все ее тело становится легким, даже невесомым, когда увидела, как огонек масляной лампы принимает форму шара, а люди вокруг начинают медленно подниматься в воздух, она наконец поняла — чем бы ни была эта тварь, но по исполинской цепи она только что подняла всю эту толпу в космос.