scars

всë начиналось вполне безобидно. сухие лепестки нежно-сиреневых пионов лишь неприятно щекотали внутренние органы кима при виде молодого преподавателя психологии, а лёгкая улыбка невольно расплывалась на губах. и в ответ ему тепло улыбались так, что щекотка в груди становилась настойчивее. сынмин бы и не понял ничего, наверное, если бы в один момент, прокашлявшись, эти самые лепестки не оказались на ладони. поначалу они совсем не мешали дышать, незаметно откашлять их не составляло труда. но чем дальше заходила влюблëнность, тем хуже становилось. лепестки начали слипаться по несколько, выходить им стало труднее. под кожей словно бегало безмерное количество насекомых, раздражающих покровы. в грудной клетке появились покалывания, которые с каждым днём отдавали в сердце и лëгкие все чаще и болезненнее. затем стебель впервые начал пробираться наружу, выступая на рëбрах и принося киму невероятные страдания. в тот день хван отпустил его домой со всех занятий, провожая того бесконечно беспокойным взглядом. — сынмин-и, ты болеешь? — обеспокоенно спросил хëнджин, замечаяя частый кашель младшего и его бледную кожу. — приболел немного. осень такая коварная. — может, посидишь пока дома? лекции ты всегда успеешь написать, а практики отработать. — нет-нет, не могу, простите. — хорошо, но не пренебрегай здоровьем, ладно? станет хуже — отлежись и вылечись, — он погладил парня по плечу, заглядывая прямо в глаза, — договорились? сынмин не мог отвести от него взгляд — не смел. эта родинка прямо под левым глазом, сами глаза — глубокие карие, в которых плещется забота, сочувствие, беспокойство, искренность, но не любовь. плавно распускающиеся бутоны комом встали в горле и жаждали освобождения. глядя на такого хëнджина — мягкого, заботливого, доброго, сострадающего — чистая, односторонняя любовь лишь распускается цветами внутри, принося терпимый дискомфорт, облегчаемый достаточно просто. но смотря на хëнджина другого — хитро ухмыляющегося, позволяющего трогать своё лицо, шею и волосы, касающегося в ответ — горящая ревность захлëстывает сынмина, душит, как те бутоны в горле. острые стебли рвут сосуды, протыкают органы и мышцы, пробиваются наружу, дополняя моральную боль физической. такое случалось лишь несколько раз, но боль в эти разы запомнилась киму нанадолго. периодические приступы астмы немного усложняли протекание болезни. чтобы прочистить глотку от цветков, необходим воздух, но, чтобы вдохнуть воздуха — отсутствие бутонов. организм стал более восприимчив и уязвим. к концу ноября невозможно было ходить в чëм-то кроме тëплых толстовок с капюшоном, которые не приветствовались в учебном заведении. — ким сынмин, что за внешний вид? сколько ещё раз мне нужно повторить, что кофты с капюшоном носить тут нельзя? — преподаватель явно была на взводе. — простите, — хрипло ответил ей парень, выговорив только половину звуков. кашлянув, он продолжил. — простите, такого больше не повторится. горло начало першить в преддверии нового приступа кашля. благо он не в школе уже учится — можно потихоньку выйти. ким беззвучно покинул аудиторию и быстрым шагом направился в уборную. он согнулся, стоя на коленях у туалета, когда цветы, царапая глотку цветоножками, совсем подступили. кашель сопровождался болезненными стонами, едва не срывающимися на крик, от прорастающих по всему телу стеблей. смаргивая выступившую влагу в глазах, снова и снова откашливал почти распустившиеся крупные бутоны пионов вперемешку с кровью. значит, всë уже серьёзно. смыв все вырвавшиеся цветы, сынмин вышел из кабинки и увидел его. — что случилось? — хван тут же подорвался, чтобы придержать парня. — всë нормально, отравился, может. — при виде такого обеспокоенного хëнджина в сердце сынмина вновь прорастали цветы, но вместе с тем росла надежда на возможную взаимность и выздоровление. правда надежда эта вскоре растаптывалась осознанием того, что к нему просто проявляют обыкновенное сочувствие. — я поговорю с завотделением, объясню всю ситуацию, иди домой, сынмин, — не вопрос — утверждение. — начнёшь спорить со мной — лично повезу тебя. смирившись, сынмин кивнул. — до завтра. — до завтра. но только, если ты будешь хорошо себя чувствовать, договорились? — хван мягко обхватил чужие ладони своими, заглянул в глаза, в поисках ответа. ким сдался. снова кивнул. — я вечером ещё напишу или позвоню. поправляйся. даже дома цветы не переставали расти и даже не думали оставлять парня в покое. но только здесь он мог кричать от боли, не боясь быть замеченным, кататься по полу в болезненных судорогах, срезать стебли с участков тела, плакать и кашлять большими кровавыми бутонами. когда те были слишком большими и застревали, сынмин на самом деле думал, что это конец, но удача ещё не совсем оставила его. — сынмин-и, ты с каждым днём всë бледнее. что происходит? у тебя какие-то серьёзные проблемы со здоровьем? даже вымученная дежурная улыбка кима уже настолько измученно выглядит, что не внушает никакого доверия. хвану весь этот спектакль ни разу не нравится. он неодобрительно поджимает губы, шепчет "пойдём", хватая за плечо. — куда? — возмущается младший. — отвезу тебя в больницу. — не надо в больницу! хëнджин-сонбэ, я отлежусь дома, обещаю! — нет, я не могу смотреть, как ты несколько месяцев потухаешь на глазах. старший буквально силком отвёз кима в больницу, понимая, что он поступает не совсем верно — он сынмину никто, поэтому не имеет права опекать его против его воли. — тебя беспокоит что-то кроме астмы? если ты не хочешь в больницу, просто скажи, что именно. тогда, возможно, мы найдем другой путь решения проблемы. "да, меня убивают изнутри ваши любимые пионы" — хотелось сказать, но парень молчал. хван нахмурился ещё сильнее. кашель застал сынмина врасплох в коридоре перед кабинетом врача и не собирался отступать. как только студент переступил порог туалета, он тут же повалился на пол, задыхаясь. и по счастливой (хотя для сынмина наоборот) случайности, хëнджин пошёл за ним, поэтому оказался рядом. — эй, сынмин-и, что с тобой? у тебя приступ? — тот, продолжая кашлять, замотал головой. — тебя тошнит? что случилось? чем я могу помочь? что-то внутри кима диктовало ему, что этот приступ — последний. и пока на полу, ещё с возможностью быть скрытыми, лежали лишь окровавленные лепестки, а цветы не начали выходить наружу, он решился на хотя бы один шаг в хванову сторону, пусть и шаг этот, по сути, бесполезен. пока кашель успокоился, сынмин настроился и начал говорить. — хëнджин-сонбэ, можно я задам вам всего один вопрос? — тихо, хрипло выдал он. преподаватель держал того крепко за ладонь одной рукой, второй поглаживая спину. нервно сглотнул. — конечно. парень глубоко вздохнул. — почему именно пионы? — он приподнял от пола голову, открывая вид на россыпь красно-сиреневых лепестков, но не решаясь смотреть в глаза. хëнджин не сразу понял суть вопроса, и лишь когда увидел кое-где падающие распустившиеся бутоны любимых цветов из задыхающегося тела, смог выдавить из себя до невозможного жалким голосом короткий вопрос: — что? стебли прорастали, и хван их под пальцами почувствовал, цветоножки впивались в гортань, мешая всем цветкам высвобождаться, и на полу уже оказывалась только кровь, без бутонов. — эй, мин-и, послушай, ты тоже мне нравишься, слышишь? — он тормошил парня, бившегося в судорогах на полу, слегка бил по щекам. неужели уже слишком поздно? старший целовал его руки, будто не ощущая собственных слëз, стекающих по щекам к подбородку и падающим куда-то на холодный кафель. — сынмин, пожалуйста, прости, я люблю тебя. прошу, очнись... но сынмин не очнулся. сердце обросло пионами и не могло больше сделать ни единого удара, порванные стеблями лëгкие не могли больше сделать вдох. его цветущий организм умер.