Всё, что не успел

— Сегодня особенно красиво, да? — первое, что услышал Антон, открыв дверь на крышу. Олегсей стоял почти на самом краю, будто не замечая, как близко он к пропасти, и смотрел на небо. Антон тоже кинул быстрый взгляд наверх, отметив, что в эту ночь звёзды необычайно яркие, и подошёл ближе к краю. — Нет, правда, ты посмотри, какая красота! И это в Москве-то! Антон хмыкнул, на секунду оторвав взгляд от чужого профиля, посмотрел наверх. Яркое зрелище, необычное. Но Душнов всё равно казался ему интереснее. Так они и простояли некоторое время — Олегсей любовался звёздами, а Антон — им. — Ещё пару минут, и начнём, ладно? — будто спохватившись, нервно улыбнулся Душнов, не отвлекаясь от неба. Видео. Точно. Они здесь, на крыше, посреди ночи, из-за видео. Идея Антона, ради которой они оба ненадолго забыли об экзаменах и о которой он уже почти не помнил. — Сколько тебе угодно. У нас есть время. Олегсей вдруг тихо усмехнулся, впервые за всё время оторвавшись от звёзд. Посмотрел Антону прямо в глаза, будто искал в них что-то. — Есть ли? Антон нахмурил брови, уже открыв рот, чтобы учтонить, но внезапно осознал, что лежит в кровати. В своей спальне. Никаких звёзд, никакой крыши, никакого Олегсея. Сон. Конечно, это очередной сон. А чего он ещё ожидал?

***

Большая часть Антоновых снов наполнена Олежей. Большая часть снов, вообще-то, кошмары. Иногда в них Олежа будто и не Олежа вовсе: он злобно язвит, насмехается, кричит во всё горло. "Это всё твоя вина, ты виноват, это из-за тебя!.." Ничего такого, чего Антон не знал бы; ничего такого, что Олежа сказал бы. Потому что он может... мог быть сердитым, недовольным, обиженным, да. Но не жестоким. Антон знает, что он эту жестокость заслужил, но выглядит она на лице Олежи отвратительно неправильно. Это не Олежа, и каждый раз, когда самозванец начинает кричать, Антону хочется убежать подальше, не слушать; но как сбежать от себя же? Остаётся выслушивать злобные обвинения и поддакивать. Хуже таких снов только те, где Олежа не кричит, а лебезит. Трепетно улыбается, смотрит прямо в глаза, выглядит преданно-покорно. Антон то, Антон сё. Тьфу. Олежа ворчлив, его восхищённые вздохи приправлены кучей "но". А эти сны будто пытаются сделать идеального Олежу, не понимая, что идеальным Олежей был тот, что негодовал, всё же зашивая плащ, полоскал усталый мозг за каждый синяк, который аккуратно и заботливо обрабатывал, и был жив. Вот так жив, как в сегодняшнем сне. Каждый раз он один и тот же: звёздное небо в Москве и настоящий Олежа. Антон даже не понимает каждый раз, что это сон, пока вдруг не говорит что-то, чего говорить не стоило, а Олежа отвечает. Как, например, "у нас есть время" и "есть ли?". Потому что нет у них времени, упустили уже всё. Антон упустил.

***

Кто-то где-то когда-то придумал одно красивое слово, обобщающее всё то, что Антон чувствовал... нет, чувствует к Олеже. Взял, да и назвал все эти бесконечные мысли, эмоции и воспоминания чем-то одним. Слово вертится у Антона на языке, но он упорно молчит, не позволяет себе сказать. Оно лишнее, а он и так уже наговорил достаточно. Нельзя. Закрыть рот, заткнуть мысли. Ни вслух, ни в голове. Если он позволит себе хотя бы эту слабость, хоть одно это несчастное слово, это будет конец, Антон уверен. Он сломается, покроется паутинкой трещин, разлетится на миллиарды кусочков. Но на этот раз мелкое-мелкое крошево не соберётся в маску. Такое не склеить. И Антон молчит. Потому что говорить любил Дипломатор, а его больше нет. Потому что сказано было слишком много, и ничего из этого не было извинениями. Антон молчит. Но, кажется ему, это не работает. Потому что он видит свою очередную неудачу в банке молочного улуна, который он даже не пьёт. В косом котёнке, который своими несходящимися глазами умудряется смотреть укоризненно. В контакте "ДОМ" в его телефонной книге. Во всей своей неуютной, пустой и огромной для него одного квартире. Антон молчит, гонит мысли прочь. Но это ничего не исправляет, даже не держит в каком-нибудь подвешенном состоянии. Потому что на кухне банка чая до сих пор запакована, котят, даже нарисованных, он вообще не особо любит, а "ДОМ" не отвечает. Антон облажался. Не справился. Ошибся. Снова. И он слышит, как начинает крошиться.

***

— Сегодня особенно красиво, да? — опять. Но на этот раз Антон почему-то знает, что это не реально. Сон. Он даже не помнит, какой он уже по счёту. (Неправда, он считает. Считает все эти красивые сны, где Олежа — Олежа, а не его самая идеальная или самая жестокая копия. Это тринадцатый. Чёртова дюжина. Антон в символизм и приметы не верит. И то, что наконец он видит "живого" Олежу четырнадцатого февраля, просто совпадение. Бред его усталого мозга, залипшего на глупой передаче про Душнова, Антон уверен.) Звёздочкин ломает каноны своего же сна и впервые не движется. Стоит на месте, вперившись взглядом в чужую спину, даже не говорит ничего. — Посмотри, какие звёзды! — продолжает Олежа, игнорируя молчание. — Так ярко, и это в Москве-то! Когда ещё... — Я люблю тебя. — перебивает его Антон. Олежа тут же замолкает. Резко поворачивается, хмурит брови. Смотрит на него так, словно он сказал, что умирает, а не в чувствах признался. Хотя, учитывая ситуацию, может, действительно умирает. — Больше жизни люблю. — зачем-то добавляет Звёздочкин, глядя прямо в синь глаз напротив. Глупое дополнение. И признание глупое. Импровизация ведь, а Антон в импровизацию не умеет. Кто-то где-то когда-то придумал слово, чтобы описать все чувства Антона, и Антон всё боялся его произнести, разваливался потихоньку. А теперь, когда сказал, твёрдо и уверенно, кажется, что оно маленькое. Крохотное, недостаточное. Кажется, что "люблю" вообще ни черта не передаёт, не объясняет всего того, что Антон чувствует. Но альтернативы никто никогда и нигде не придумал, поэтому приходится довольствоваться этой ничтожной каплей. Олежино лицо разглаживается, он смотрит мягко, улыбается по-печальному нежно. А глаза, яркая синь, даже ему, Звёздочкину, различимая, отчего-то кажется пустой и холодной. И вдруг ему думается, что он ошибся. Перепутал сны. Это не один из тех, которые он любит; это кошмар, самый страшный, Антон уверен. В детстве его учили политике, фехтованию, наукам и прочим, сейчас совершенно не нужным вещам. Никто не научил, как опасно говорить покойнику: "Люблю тебя больше жизни". — Чьей жизни? — мертвенно-ласково уточняет Олежа. И Антон рассыпается.