Всё, что не успел

Олежа привык отказывать себе. Могу я сказать им, что не хочу жить только с отцом и расставаться с сестрой и матерью? Нет. Могу я наплевать на требования отца и продолжить заниматься актёрством? Нет. Могу я забить на чужое мнение и быть собой, не подстраиваться под них? Нет. Могу я...? Нет. Нет. Нет. Ничего ты, Олежа, не можешь. Нельзя, отказано. И Олежа натягивает вежливую улыбку, кивая. Да, я согласен жить с отцом, согласен бросить все свои увлечения. Вам не нравятся мои очки? Конечно, я их сниму. Он тихий, покладистый и удобный, Олежа знает. Не отказывает остальным, только себе. Ну разве не прелесть? Иногда он чувствует себя отвратительно и будто использовано, вновь и вновь твердя себе, что ему нельзя. Нет, Олежа, ты не можешь сказать Антону, что чувствуешь. Тебе вообще, по-хорошему, и чувствовать это не стоит. Не заслужил. Тряпка он, а не человек, он в курсе. А Антон... ну, Антон, чего тут объяснять. Не такой идеальный, как думают остальные, конечно, но самый, наверное, близкий к идеалу из всех. Вежливый, добрый, отзывчивый, обходительный, внимательный... Любое красивое прилагательное подбери, не ошибёшься. Куда уж там Олеже, никчёмному тихоне; зачем он вообще Антону со своей любовью? Ему бы помалкивать, радуясь, что хотя бы зашивать плащ и рисовать маску может. И Олежа ловит каждый комплимент, каждое движение и касание и уверяет себя, что ему этого хватает. Большего ему нельзя. Но когда Антона ведёт, когда он смотрит на Олежу такими шальными глазами, не скрывая яркой надежды, когда он соглашается на него, Душнова, то кажется, что нет, не хватает, всё-таки. Могу я проигнорировать себя, свои чувства и явные, чёрт возьми, намёки? Нет. И Олежа тянется вперёд, впервые радуясь, что ему нельзя.