Всё, что не успел

Антон успевает переставить будильник раз пять, прежде чем решает, что пора бы просыпаться. Встаёт с горем пополам, нехотя вылезая из тёплого кокона одеяла, и как ответственный взрослый надевает футболку, не решаясь щеголять в одних пижамных штанах. У него, как-никак, гость. Гость, что вчера ночью с боем отвоевал диван, не позволив Антону отдать ему свою удобную кровать, а теперь хозяйничает на кухне. Звёздочкин любуется несколько мгновений, как Олежина спина тихо покачивается в такт известной только ему мелодии, а нога лениво и сонно почёсывает другую ногу, и всё-таки предупреждает о себе. — Доброе утро! Олежа дёргается, чуть не подпрыгивая до потолка, и смотрит на Антона недобро. У него заспанный вид, взъерошенное гнездо на голове, а в руках лопатка для блинов, сжатая сейчас, как оружие. — Доброе... Звёздочкин тихо усмехается; Олежа отходит от своего испуга и, игнорируя его, возвращается к блинам. Антон знает, что мешать Душнову не стоит, особенно когда готовит, поэтому аккуратно ставит чайник на плиту и уходит в ванную. Выходит спустя десять минут под звуки закипающей воды и тихого мата от Олежи. Душнов ругается редко; Антон хмурится и спешит на кухню, надеясь, что ничего не случилось. Конечно, глупые надежды. Олежа потрясает рукой, откинув лопаточку, и тихо шипит себе под нос, как змея. — Что случилось? В ответ ему просто показывают ладонь — сбоку небольшой, но уже сердито покрасневший ожог. Антон расстроенно цыкает и лезет в морозилку за каким-нибудь льдом. Находится какое-то замороженное мясо, и он тут же прикладывает его к Олежиной руке, удерживая её мягко, нежно. Олежа в ответ благодарно улыбается и кривится, когда пакет задевает ожог. Они стоят так пару минут, когда Душнов вдруг вырывает свою руку из Антоновой, странно отводя взгляд, и тянется к чайнику. — Ты собирался кофе делать. И дёргано шарится по шкафчикам в поисках банки, кружки и что там ещё нужно. Антон тоскливо смотрит на свою ладонь, в которой была Олежина, и откладывает несчастное мясо. Ему в руки суют кружку с уже заваренным кофе; таким, какой он любит, он знает. Он мягко улыбается и пытается поймать Олежин взгляд. — Спасибо. Душнов нервно-неловко улыбается и кивает. А Антону в голову приходит отчаянная, глупая идея. Она либо всё разрушит, либо сделает всё намного лучше, он пока не знает. Но снова берёт Олежину руку, поднося к своему лицу. — Когда я был ребёнком, у мамы всегда был один действенный метод первой помощи. Знаешь, какой? Олежа недоумённо хмурится, склонив набок голову. Он выглядит очаровательно. Антон не колеблется. Подносит ожог к губам и мягко целует, осторожно, чтобы не сделать больно. Олежино лицо краснеет, он, кажется, переходит на какой-то ультразвук. Из ушей разве что пар не валит. Но руку он не отдёргивает, смотрит Антону прямо в глаза и выглядит до нелепого мило, весь такой неловкий и смущённый. Антон ухмыляется, напоследок чмокнув ладонь, и выпускает руку Олежи из своей. Душнов тут же набирает в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться тирадой, но сразу сдувается, непонятным образом смутившись ещё больше. — Знаешь... Я как-то не уверен, что это можно считать первой помощью... — Разве не помогло? Олежа яростно хмурится, но снова будто не знает, как бы обругать посильнее, и молчит. Антон лукаво щурится и, глядя прямо в Олежины глаза, насмешливо сюрпает кофе. Горячий, только что заваренный кофе; другими словами, кипяток. — Чёрт! Это, правда, не ожог, что сейчас красуется на ладони Душнова, но тоже неприятно; жжётся, хотя Антон очень старательно дует на губу. Неудобно. Олежа, до этого смущённый и неловкий, на его оплошность хихикает тихо и, удостоверившись, что Антон не умирает от боли, хохочет во всё горло. — Видел бы ты себя!.. Да, забавное, наверно, зрелище — пытался быть игривым доминирующим "мачо", а получился клоун. Антон очень старается не краснеть и дуется, щурясь на Олежу. — Вообще-то, это больно. — Душнов качает головой на такое ребячество, смотрит ласково, и у Антона в голове появляется очередная глупая идея; он жалобно кривит брови, сделав свой голос несчастным и плаксивым. — И никто даже первой помощи не окажет. Олежа снова срывается на хохот, а по щекам и ушам с новой силой ползёт смущение. Оценивающе оглядывает Антонову губу, пакет льда на тумбочке, уже подтаявший, и лукаво улыбается. С него станется ткнуть этот лёд ему в лицо, Антон знает, и готовится к худшему. А Олежа краснеет ещё больше, наплевав на несчастный пакет, сменяет лукавство на нежность и какое-то неловкое отчаяние. И подаётся вперёд.