Не просил

Когда Фушигуро ввязываетсяя в очередную хуйню, основанную на самопожертвовании или на самоубийстве, — тут с какой стороны посмотреть, — Сукуна улавливает в сознании Итадори брешь. Откровенную такую. Сукуна в этом сознании уже хуеву тучу месяцев, он уже даже не считает, потому что это все равно мгновение, по сравнению с тысячелетиями. Так вот, Сукуна уже хуеву тучу месяцев мальчишку знает, а тот все равно ни капли не меняется. Остаётся слабым, ничтожным и жалким. Остаётся преданной собакой, когда речь заходит о Фушигуро. За пацаном Сукуна наблюдает столько же месяцев, сколько в сознании Итадори находится. И пацана тоже успел выучить. (Когда в твоём распоряжении тысячелетия, изучать людей удаётся куда быстрее. Опыт, все-таки.) Пацан всегда лезет на рожон, постоянно ввязывается в поединки с проклятиями, намного сильнее. Вернее, нет. Не так. Вернее, не совсем. Проклятия не сильнее пацана, проклятия как раз пацану ровня, если вовсе не слабее окажутся. Но пацан попросту заключает свою силу в сотни замков, прячет мощь за стальными дверями, и охраняет их трехглавым цербером. Сукуна не знает причин. Не то чтобы Сукуне хоть немного не похуй. И, когда пацан очередной раз вляпывается в самоубийственное дерьмо с проклятием-ровней-слабее, которому из-за заточенной внутри себя силы проигрывает, Итадори вновь привычно послушной собачкой оставляет брешь в сознании. У Юджи нет мужества взять на себя ответственность за сотни смертей. Слабый-ничтожный-жалкий. Но Юджи знает, что Сукуна брешью воспользуется. Что ж. Возможно, Итадори куда умнее, чем кажется, раз манипулирует Сукуной, тысячелетним, блядь, демоном, королём ебаных проклятий, зная, что Фушигуро тот не оставит. Тоже кинется преданной собачкой спасать. Хер там. Это не Юджи манипуляции тут проводит, Сукуна просто ему это позволяет. А лишний раз реки крови пролить, что ж, он совсем не против. Так что Сукуна брешью пользуется, перехватывает контроль. И дальше происходит типичное пролить-кровь-подхватить-пацана-залатать-раны. Сукуна отказывается обдумывать причины этих действий. Пацан просто может сделать ему тело. Вот причина, точно.

***

Только вот после этой очередной пацанской «попытки суицида», тот вдруг меняется. И все Сукуной изученное идёт к чертям. Казалось бы, должно быть знакомым. Но черти какие-то определенно новенькие, потому что нихера. Нихера Сукуна не понимает. Но он замечает. Наблюдает из сознания, сквозь глаза на лице Итадори, пролезает через руки и шею. Наблюдает. Делает мысленные пометки. Наблюдает. Замечает. Хмурится, если короли проклятий вообще это делать умеют. И все действительно изменилось. Пацан все чаще оставляет тарелку с едой наполовину полной. Пацан все чаще ходит в зал. Это не должно напрягать. Простое стремление стать сильнее и выносливее, такое присущее всем шаманам, людским мешкам, обтянутым кожей. Только вот это как-то не вяжется с тем, что пацан все меньше жрет. Все чаще вилкой лишь перетирает еду. Создаёт кашу, на которую посмотришь — можно предположить, что часть съедена. И почему-то все вокруг этого не замечают. Или Сукуна замечает только потому, что на пацане повернут. Вторую часть он отчаянно старается проигнорировать. А потом пацан пропадает в зале часами, чуть ли не сутками. Приходит в комнату под ночь и сразу же отрубается. А потом тарелка все чаще так и остаётся полной. Еда остаётся нетронутой. И пацан все чаще начинает одеваться теплее, пока все щеголяют в футболках и шортах. Все чаще засовывает руки в рукава огромной кофты, потому что те мерзнут. Летом. А потом тарелка снова полная, полная, полная. И своей полнотой начинает раздражать. Сукуна изучил сознание Итадори вдоль и поперёк — все-таки раз такая возможность ему даётся, нужно ею пользоваться. И Сукуна не находит, не распознаёт в чувствах Итадори беспокойства. Почему-то раздражает. Почему-то злит. Сукуна в своих поисках всегда дотошен. И блядь. Какого хера никто не замечает. Или все предпочитают не замечать. Последняя мысль сдавливает глотку удавкой, чувство незнакомое и странное, такое, что Сукуна спешит его отогнать. Но фантомная петля только туже затягивается. Потому что теперь пацан становится более отрешенным и нелюдимым, Сукуна не должен был замечать, но блядь. Раз он единственный, кто замечает, то подмечать нужно все до конца. И пацан всегда был не очень разговорчивым, не очень включённым в дружбу, не очень знающим, что это. Но теперь. Теперь пацан все чаще в своих мыслях, все реже без пауз отвечает на реплики. Будто мозгу нужно дополнительное время, чтобы обработать информацию. От этого пацан все реже заводит диалог. От хищного нутра и алых глаз не скрывается и то, что теперь пацан действительно вечно в зале. (Когда не пропадает на многочисленных заданиях) Если не тренируется, то просто сидит там. И, слава богу, Итадори часто в зал заглядывает — это помогает Сукуне следить. Сукуна игнорирует выбившийся из собственных фантомных легких облегчённый выдох, когда темную макушку за одним из тренажеров все же улавливает. Не то чтобы Сукуна искал. Не то чтобы Сукуна особенно искусен в наебках самого себя. Пацан четко перед ним, так что наблюдения не должны стать чем-то сложным. Когда Сукуна заделался в сталкеры, он не успевает отследить. Да и похер. Пацан должен сделать ему тело, это единственная причина отслеживать изменения. Единственная причина для зарождения чего-то тягучего и вязкого внутри. Чего-то, слишком похожего на беспокойство. Сукуна следит, как с каждым днём у пацана все меньше сил что-либо сделать. Как с каждым днём он все равно исправно затаскивает себя в зал. Исправно нихера не жрет. Сукуна наблюдает. И ничего не делает, потому что это никак пацану не угрожает, конечно, в долгосрочной перспективе, очень даже, но сейчас никакой видимой угрозы своему плану Сукуна не видит. Никакой видимой угрозы Фушигуро не видит. А потом, когда ещё секунда и штанга грозит упасть точно на грудную клетку пацана, Сукуна вновь ловит в Итадори беспокойство-брешь и перехватывает контроль. Штангу перехватывает тоже. Шестьдесят секунд. — Ты бы раскрошил себе грудь, — зло и ядовито констатирует факт Сукуна низким, тягучим голосом. Проходит пару секунд, сизые глаза тяжело моргают, но ни на каплю не меняются, и приходится вспомнить, что пацан на все теперь реагирует с задержкой. Но проходит ещё несколько, и пацан все ещё молчит. Тогда Сукуна ставит штангу на стойку, подходит обратно, окидывает находящееся перед ним взглядом, и наконец замечает, что футболка чуть задралась, и теперь ему открывается вид на торс. И черт. Сукуна видел его сотню, тысячу раз, но теперь. Теперь он замечает торчащие нижние ребра. И торчат они сильнее обычного. Тот факт, что Сукуна помнит, как те торчат обычно, он вновь искусно игнорирует. Так же искусно, как пацан его слова. И Сукуна утыкается взглядом в впалый живот и зло шипит: — Они не замечают этого, пацан, — на последнем слове наконец отводит взгляд, вновь устремляется им в сизые радужки. А в них вдруг брешь. В них со словами что-то вдруг меняется, сникает, рассыпается на кучу кровавых ошмётков, и Сукуна не уверен, что пацан не рассыпется следом. Мгновение. Пацан брешь закрывает, заполняет ее раздражением, впитавшимся в холодные радужки, и стискивает челюсть почти до хруста, сквозь зубы шипит: — Тебя никто не просил замечать, ты в курсе? — Очень хочешь сдохнуть? — тут же зло бросает Сукуна, игнорируя то, как со словами пацана внутри что-то обваливается. Он действительно не должен был замечать. Его никто об этом не просил. — Так ты бы меня попросил, я организую это куда быстрее. Выходит зло и ядовито. А внутри все равно отзывается горечью. Причины этой горечи Сукуне неясны. — Ты бы скорее кинулся меня спасать, как обычно и происходит, — раздраженно шипит Мегуми, наконец поднимаясь, потому что больше не может позволять Сукуне смотреть сверху вниз даже буквально. И пацан останавливается напротив. Сукуна замечает сколько озлобленности, сколько монолитного льда в чужих сизых глазах, пока те ядовито глядят точно в алые и отслеживают россыпь татуировок. В груди вновь горечь, и Сукуна игнорирует желание грудь кулаком растереть. Потому что да. Пацан прав. Сукуна бы не смог его убить, сколько бы пацан не умолял. Пацан никогда не умоляет. Никогда не просит. А Сукуна не может убить его. Только потому, что пацан — единственный, кто может подарить ему свободу. То, что подарить свободу звучит во всех смыслах, Сукуна игнорирует так же, как и желание растереть грудную клетку кулаком. Фраза вновь звучит в голове эхом, и Сукуна не может проигнорировать ее, — он и так слишком много игнорирует в последнее время, — не может не отразить желчью: — За помощь принято благодарить, пацан. — Я ее не просил. Зло. Ядовито. И пацан отворачивается. Уходит. Хватает вещи. Идёт к двери. Сукуне хочется рассмеяться. Конечно же. Ты никогда помощи не просишь, Фушигуро. И даже сейчас тащишь все в одиночку. Тащишь все на своих сгорбленных плечах, в которых куда меньше силы, чем раньше. Силу из которых ты высасываешь осознанно, нарочито быстро. И самым извращенным способом. — Чувствуешь себя виноватым за то, что тебя предпочли кучке жалких людишек? — вдруг бросает Сукуна уходящему силуэту. Нужно убедиться. Неважно зачем, Сукуна подумает об этом потом. А силуэт останавливается. Всего на мгновение, на долю секунды, но, когда существуешь тысячи лет, замечать такое куда легче и проще. Когда существуешь тысячу лет, когда ты король, блядь, проклятий, естество — ничего не чувствовать. Чувства Сукуне неведомы. Это что-то чужеродное, что смог подглядеть у Итадори, заметить у всех этих шаманов, которыми теперь он окружён так, как никогда за все тысячелетнее существование. Но теперь. Теперь ответ на вопрос Сукуне нужен. Почему-то необходимо понять, почему именно пацан делает то, что делает. И секундной бреши хватает, чтобы понять: попал. Пацан чувствует себя виноватым. Пацан отрезал себе возможность жить, потому что считает себя недостойным этой самой жизни. Он должен был умереть. Чаша весов случайно накренилась, ее чисто случайно что-то потянуло в сторону спасения Фушигуро. В сторону — предпочитать Фушигуро всем людям мира. Всем шаманам, всем проклятиям. Предпочитать Фушигуро всему. Сукуна знает: не случайность. Закономерность. Из раза в раз Итадори оставляет брешь, из раза в раз Сукуна брешью пользуется и тянется к пацану, как поводком ведомый. Пролить кровь. Выбрать Фушигуро. Залатать тому раны. Закон. Когда короли всех ебаных проклятий стали какому-то своду правил подчиняться, Сукуна не улавливает. Когда дело касается пацана, Сукуна вообще мало что улавливает. И пацан не благодарит. Пацан чувствует вину. Пацан считает, что не его должны были спасать, не он должен был выжить. И теперь делает все, чтобы это себе доказать. Вина — типичное человеческое. Такое типично-шаманское. Шаманы всегда за помощь не благодарят. Благодарность всегда обращается виной. Шаманы не просят помощи. Шаманы не просят себя спасать. Шаманы вообще нихера не просят. И пацан. тоже. не. просит. Хлопок двери, будто хуком, возвращает в реальность, и шестьдесят секунд заканчиваются. Возможно, пацан считал. Возможно, пацан решил уйти раньше, чем его поломанного увидит Итадори.

***

Пацан никогда не просит.

***

Сукуна напоминает себе это снова и снова. Раз за разом, пока продолжает состояние пацана отслеживать.

***

Когда вокруг больничной койки собирается чуть ли не весь магический колледж, Сукуна закатывает глаза на лице Итадори. Стоило пацану упасть в обморок — все наконец-то соизволили заметить, что что-то не так. Что пацан выглядит, как труп. Нет, в весе он несильно скинул, Сукуна отслеживал. Конечно, только потому, что смерть пацана на руку ему точно не сыграет. Но у пацана болезненно заострённые скулы, у пацана впалые глаза и темные круги вокруг, пожирающие их, съедающие своей темнотой радужку целиком. И это должны были заметить, такое невозможно пропустить. Но не замечали. Но пропускали. Человек часто пропускает самое важное, пока акцентируется на чем-то мелком, что кажется значимым. И пока все не замечали, пока делали вид, что не замечают. Сукуна видел, как пацан, как самое значимое в его гребанной тысячелетней жизни, проводя по волосам, после долго вглядывался в ладонь. Сукуна прищуривался, всматривался, не мог понять причину такого пристального взгляда пацана. А потом заметил. В ладони остаются клоки чёрных волос. Пацан все ещё нихера не ест, все ещё все время либо на заданиях, либо в зале. У пацана все меньше сил штангу поднимать, но он поднимает. Дрожащими руками. Пацан попросту себя изводит, и никто этого почему-то не замечает. Зато теперь, стоило тому грохнуться в обморок на одной из тренировок, вокруг него весь магический колледж. В медкабинете теперь и вдруг обеспокоенные друзья, и шестиглазый гордый ублюдок, который при этом остаётся напрочь слепым, раз ему потребовалось столько времени, чтобы что-то заметить. Возможно, настолько горд, что ничерта кроме себя не замечает, — думает Сукуна. Но это ладно. На это похер. На что Сукуне почему-то не похер — пацан, больше напоминающий облезлого, провинившегося пса. И пацан лишь сжимает челюсть сильнее, отводит усталый, крайне заебавшийся, пропитанный концентратом горечи и пепла на самом дне радужки взгляд. Сукуне этот взгляд знаком. Но он не должен быть знаком 18-летним пацанам. И стоит наконец всем разойтись, оставить Фушигуро и Итадори вдвоём, стоит второму упомянуть, что именно он заметил лежащего в отключке Мегуми, что это он притащил его к Секо, что повело его в зал что-то неясное, будто чутьё… Сукуна замечает, как в сизых, холодных глазах разгорается целое пекло, имя которому — раздражение, как брови движутся к переносице в озлобленном жесте, как челюсть сжимается крепче. Конечно же, пацан понял, что никакая не «чуйка» привела Итадори в зал. Понял, кто на самом деле привёл Итадори туда. Кто вечно чувствует, что с ним что-то не так, у кого все настройки сбиты и работают теперь только на него, кто вечно лезет спасать, когда он об этом не просит. И Фушигуро тихо, но зло выдыхает: — Сукуна. Конечно же, пацан понял. А Сукуна послушной собачкой рвётся туда, к пацану, рвётся, будто припаянный, тут же меняясь с Итадори местами. И Сукуна не ведает, что творит. Не понимает, почему одного зова хватает, чтобы послушной псиной прибежать. С каких пор Сукуна, король проклятий, — чья-то верная собачонка? Сукуна не знает, что именно хочет сказать ему пацан. Зачем вообще позвал. Что сейчас будет. Сукуна не должен был ничего делать. Не должен был вызывать в Итадори искусственнее беспокойство за Фушигуро, которое, вообще-то, было фантомным беспокойством самого Сукуны. Сукуне тысячи лет не были знакомы чувства. Теперь знакомо беспокойство. Но Сукуна должен был лишь наблюдать. Продолжать наблюдать. А Фушигуро зло, ядовито, с концентратом чистой ненависти в ледяных глазах шипит: — Я тебя ни о чем не просил. — Ты никогда ни о чем не просишь, Фушигуро Мегуми, — тихо, без капли злости, но с какой-то совершенно не свойственной королю проклятий болью, даже обречённостью, напоминает Сукуна, впервые называя пацана по имени.