Любовь повелителя мух

Вместо предисловия. Здравствуйте, дорогой читатель. Я хотела бы задать Вам одновременно самый сложный и самый простой вопрос: кто Вы? Как бы Вы могли описать себя? Существительными ли, прилагательными, глаголами или междометиями — не важно. Определяете ли себя через призму прошлого или смотрите в будущее? А, может, существуете только в настоящем? Меняетесь ли Вы на протяжении жизни? Замечаете ли это? Да, эта история снова о любви, я даже осмелилась вынести её в название, но мне бы хотелось, чтобы главным Вашим вопросом по мере прочтения было не «Боже, как это закончится?» или «А как бы я поступила на их месте?», а «Кто я?». Со своей стороны могу дать Вам только почву для размышлений — так давайте вырастим на ней нечто, если не прекрасное, то хотя бы любопытное?

Любовь — самое эффективное лекарство.

© Катюша

Арсений проснулся в одном нижнем белье от бьющих в лицо солнечных лучей — не подскочил, как от кошмара, нет, просто открыл глаза и попытался понять, где находился. Но не понял. Он не знал интерьер комнаты, как не знал и такого же обнажённого мужчину, лежавшего рядом и тяжёлой рукой прижимавшего его грудь к матрасу. За широкой спиной этого человека возвышался светлый шкаф-купе, где-то над их головами должно было иметься окно, через которое и попадал в помещение свет. Нет, место ему определённо было не знакомо. Арсений не пил прошлой ночью до беспамятства: нет тошноты, не болела голова; а тем не менее пришёл в себя в чужой квартире и судорожно пытался вспомнить, видел ли соседа по кровати раньше. Но не вспомнил, потому что точно не видел. Боком он вынырнул из-под груза и всё же сел. Это тоже не помогло. Версия про какую-нибудь бурную вечеринку была отброшена за несостоятельностью — по полу не нашлось раскиданной одежды, не виднелись пустые бутылки, желудок не требовал выпустить наружу. Часто моргая, мужчина всё силился понять, где находились его личные вещи, как бы покинуть место наименее заметно, как хоть звали того, кто всё ещё спал под правым плечом, пока не образовалась проблема посерьёзней. Арсений не знал, что он — Арсений. Как можно припомнить чужое имя, когда даже своё не знаешь? Растерянный, испуганный, он обнимал себя за локти несколько минут, пока человек рядом не приоткрыл один глаз — зелёный, как сочная весенняя трава, — и не осмотрел его оценивающе. Этот, второй, явно не удивился, проснувшись с ним рядом. Непонимание множилось, разрасталось, разевало пасть и кусало за голые щиколотки, обретя очертания страха. Чистого, животного, отключавшего все протоколы организма и сводившего умственную деятельность до команды «БЕЖАТЬ». Куда? От кого? Об этом мужчина подумал бы позже, а пока — резким движением подорвался в сторону двери, краем глаза заметив, что другой бросился следом. Первым помещением на пути оказалась ванная комната, куда он и нырнул, дрожавшими пальцами повернув защёлку замка прямо перед носом незнакомца. Тот оказался на голову его выше. Вероятно, выключатель остался «по ту сторону изгороди», потому, бессмысленно ощупав холодные кафельные стены, Арсений смирился с кромешной темнотой. Почему тот, второй, за ним побежал? Где он находился и как выбраться? Куда следовало идти, когда он окажется в безопасности? Эти и другие вопросы были на высокой скорости насмерть задавлены более пугающей мыслью: «Кто я?». Мужчина младше сорока, худой, накаченный, наверное, высокий — вот и все данные, что были в его не тронутой воспоминаниями голове. Ни адресов, ни лиц друзей, ни даже знания о вредных привычках. — У меня голубые глаза и тёмные волосы, — бормотал он, опускаясь на пол и прижимая ноги к груди. Не нужно было видеть стены, чтобы чувствовать, как те постепенно сжимались и давили. — Голубые, тёмные. Глаза… А имя? У меня есть имя? — шепот становился всё тише, пока не перешёл в скулёж, в котором уже не осталось ни слов, ни мыслей. Только страх. Вдруг мир вздрогнул и утонул в раскате грома — в дверь ударили кулаком: — Выходи, поговорим, — пробасил чужеродный голос с другой стороны. Послышался слабый треск, после которого замигала под потолком лампочка. Комната обрела очертания, но они были какие-то двухмерные, ненастоящие, нарисованные, так что Арсений прижал лоб к коленям, пытаясь найти в уме хоть одну молитву. Тщетно. Ему просто было страшно. Он хотел домой. Не знал, где дом, и оттого хотел туда сильнее. Из щели между полом и деревянной плоскостью выглядывали носки тапочек незнакомца, что ещё пару раз сильными ударами попытался пробиться, а затем скрылся в неизвестном направлении. Облегчения не последовало — мужчина находился в чужом доме, в ловушке, из которой имелся только один, заблокированный, выход, и понятия не имел, что происходило, чего стоило ждать и как спастись. — Выходи добровольно, прошу. «Вернулся!» — прокатилось по венам от кончиков пальцев до сердца и заставило то замереть. Он вжался в стену спиной, надеясь, что его протест увидят или хотя бы почувствуют — и в ответ на действие оглушающе скрипнул закрытый до этого замок. Дверь распахнулась одновременно с тем, как лампочка перестала проверять его на склонность к эпилепсии. Арсений зажмурился и сжался в комок, готовясь сразу ко всему. Но ничего не происходило. Глаза пришлось открыть. Вошедший, уже одетый, сидел перед ним на корточках и протягивал аккуратно сложенные вещи. Тогда-то он действительно увидел лицо постороннего. Не додумал, не дорисовал, а получил возможность рассмотреть: и был шокирован мягкостью выражения. Каждая морщинка, даже поры на коже были полны дружелюбия. Объемные губы по обоим углам рта были чуть тронуты оттенком улыбки. Его не атаковали. Почему-то. Всё еще дрожавшими руками мужчина принял то, что ему давали, заставив улыбку проявиться чуть ярче, и проглотил комок в горле: — Как Вы вошли? Зелёные глаза виновато ударились о кафель, незнакомец вытащил из кармана домашних штанов нечто маленькое и покрутил перед его лицом: — Монетка. Прости, что пришлось врываться, но я давал тебе шанс передумать, — тот всё же поднялся и кивнул куда-то в сторону. — Одевайся и приходи на кухню, мы с завтраком будем ждать. Я всё объясню, обещаю. — И почему я должен верить? — зло выплюнул он раньше, чем успел подумать, что такие выпады могли быть чреваты. Собеседник поморщился только на долю секунды, моментально вернув на лицо прежнюю эмоцию. — Потому что выбор у тебя не так уж и велик. Не сиди на холодном хоть. Или сиди, но тогда оденься, — выдохнул человек спокойно и, покидая комнату, напоследок указал пальцем на раковину. — Твоя щётка розовая, ладно? Арсений только кивнул, запутываясь окончательно. «Моя?».

***

Когда он вошёл на кухню, вдоволь насмотревшись на собственное отражение в зеркале, на столе уже стояли тарелка с яичницей и чашка, судя по запаху, кофе. Всё ещё неизвестный человек сидел напротив второго, свободного, стула и приглашающе кивнул на тот, не отрываясь от еды. Видимо, по правилам этого дома сначала в списке важного стоял завтрак, а уже потом — объяснения. Арсению и правда не оставалось ничего, кроме озлобленной покорности, что чуть позже сменилась восхищением тому, как идеально был приготовлен бодрящий напиток. Кем бы ни был партнёр по трапезе, тот знал его достаточно хорошо, чтобы угождать в таких бытовых мелочах. И этого почему-то хватило для облегчённого вздоха — опасность ему не грозила. По крайней мере пока. Было даже немного стыдно перед чужим радушием за все те страшные картинки, что успело написать испуганное сознание. Посуду со стола незнакомец убирал тоже молча, мягко улыбнувшись на его автоматическую благодарность, в которой пятьдесят на пятьдесят смешались вежливость и искренность. — Так, теперь слушай, не перебивай, — подал тот голос, вернувшись за стол, затем вытянул, не вставая, из навесной полки у головы какую-то пластиковую папку. — Сначала я говорю тебе всё, что требуется, а уже потом отвечаю на вопросы, если они останутся. Хорошо? Тон был спокойный, ровный настолько, что умудрялся вселять уверенность в правильности происходящего. Собеседник словно говорил эту фразу в тысячный раз, не сомневаясь ни в одном её звуке. — Хорошо. — Прекрасно, — просиял молодой человек и принялся доставать и раскладывать на поверхности документы в цветастых обложках. — Тебя зовут Арсений. Раньше ты работал актёром в одном крутом театре в Санкт-Петербурге, теперь вот живёшь здесь, в Воронеже, — ему в раскрытом виде по очереди протягивали паспорт с фотографией того же лица, что он видел ранее в ванной, диплом о высшем актёрском образовании на то же имя, трудовую книжку и даже несколько распечатанных фотографий, сделанных на сцене. Вопросы собирались из крупиц информации, образовывали огромные фигуры и тут же рассыпались от дуновения полного сомнений «Почему я этого не помню?». Он точно пропустил какую-то часть будто бы заранее заготовленной речи, утонув в мыслях, и неосознанно всё же отпустил комментарий, потеряв терпение: — А почему я… — Кого просил дослушать, а? — улыбнулись вежливо, без тени раздражения, после чего на столе начали появляться медицинские карты, стопки рецептов каких-то препаратов, результаты диагностик и анализов. Яркие линии и пятна ему, конечно, ни о чём не говорили. — У тебя проблемы с долговременной памятью после одного происшествия, — лицо Арсения вытянулось, тело начало дрожать в немом протесте словам, но слушать он продолжил, потому что другого ничего не оставалось. — Грубо говоря, жёсткий диск твоей головы может уместить только несколько дней, обычно три или четыре, если мы делаем что-то активное, или был вот рекорд в шесть суток, когда мы сидели дома. А потом мозг закипает и сбрасывает в ноль полученную информацию. Так сказать, обновляется, поэтому ты сейчас ничего не помнишь. «Хочешь сказать, это нормально? Я не впервые просыпаюсь в панике и со стёртой памятью? И… «мы»? Ты вообще кто?» не было озвучено, но громко билось о черепную коробку, заставляло конечности заходится в треморе и было замечено сразу же. Поверх толстого слоя бумаг было уложено второе удостоверение личности: — Меня зовут Антон. Менеджер среднего звена, ничего интересного… — Это бред какой-то! Арсений уже толком не различал ни черты собеседника, ни углы и линии кухни — все они слились в огромное пульсирующее пятно, из которого, как из хтонического чудища, торчали эфемерные фразы, обретшие форму и цвет, когтистые лапы, что оказывались именами и датами, и покрытые ворсинками пружины, свернувшиеся из фотографий. Всё это месиво пульсировало, сжималось и расширялось, образуя в душе, помимо паники и безобъектной злобы, громкую мысль «Сюр!». Рука мужчины дёрнулась в сторону и сбила по пути чашку с остатками напитка, но грохота он уже не услышал за рыком собственной головы. — Я осознаю, что такое сложно переварить вот так, сходу. Представить не могу, как тебе может быть страшно и… — Страшно? – взревел он, снова перебив, и рывком поднялся на ноги, угрожающе приближаясь к чужому носу. — Я проснулся этим утром с неизвестным мужиком в одной кровати. Почти голый. Я не знаю ни его, ни себя, — всё та же непослушная конечность потянулась вперёд и сжала до скрежета хлопок футболки «жертвы». — Кто ты?! Если бы можно было выдавать премию за стойкость и спокойствие, второй бы получил камаз таких статуэток, так как не отстранился, не дёрнулся, даже снисходительно улыбаться не перестал. Размеренность чужого голоса упорно пыталась гипнотизировать буйного его, пока дублировалось уже сказанное: — Меня зовут Антон, я работаю менеджером… И без того лопнувшее терпение за секунду срослось обратно, чтобы взорваться звучнее и с большим числом жертв. — Да плевать, как тебя зовут, где ты работаешь и какой рукой чай размешиваешь. Кто ты мне? Чужое лицо поменяло выражение всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Арсений в ужасе отшатнулся к дальней стене — ни один сумасшедший не смотрит так ни в одной из больниц . Всего в нескольких морщинках, в тройке складок на лбу и паре зрачков промелькнуло сразу всё: злость, отчаяние, боль, нежность, равнодушие, похоть, даже оттенок ненависти. Это была самая подробная картина безумия из всех, когда-либо написанных. Дружелюбие вернулось моментально, чуть искажённое болезненностью ответа, и поражало искренностью — что те, что эти эмоции казались настоящими. Ответ ударил по солнечному сплетению хуком правого кулака: — Парень. Мы в отношениях. Это моя квартира, где мы вместе живём. «Ну уж нет». Мужчина бросился в сторону основной комнаты, к уже знакомому шкафу-купе, где каким-то чудом нашёл небольшую дорожную сумку. Под звенящие удары о края сознания мысли «Нет!» принялся собирать вещи, что казались привлекательнее прочих, радуясь, что его не останавливали. «Ещё бы тёплое что-то найти», — ворчал беззвучно Арсений, тут же натыкаясь взглядом на полку, наполненную исключительно толстовками, и выуживая с самого низа нечто жёлтое и приятное глазу. По пути к двери на всякий случай с тумбочки был взят произвольно один из двух заряжавшихся телефонов.

***

Пелена ужаса, отрицания, обессиленной агрессии спала только на улице, когда закончилось дыхание и заныли рёбра от долгого бега. За ним никто не гнался, но он летел, перегружая воображаемый спидометр, пока не понял, что бежать было некуда. Ему некуда идти, некому звонить, даже пароль к смартфону подобрать не удалось. Бесцельно шататься по серому незнакомому городу — то еще удовольствие, но ноги всё несли вперёд, мимо однотипных панельных домов и сомнительного вида магазинов, пока не свернули за очередной заправкой направо. Так мужчина нашёл железнодорожные коммуникации, нависавшие над автомобильной дорогой. «А толку от них? — поднимался ближе по массивной бетонной лестнице, раздражённо пиная мелкий пыльный щебень, что долетел от путей. — Ни денег, ни цели. Даже документов с собой нет, чтоб в полицию пойти. Ничего у меня не осталось». Нывшие мышцы подвели — Арсений рухнул на камни неподалёку от рельсов и обнял себя за локти снова. Злоба отступила, дыхание выровнялось, чтобы сбиться опять от волны безнадёги. Он плакал без слёз больше часа, содрогаясь, как лист на ветру, и стыдил себя за сделанное, потому что не запоминал дорогу и даже варианта «вернуться» у него не было. Наверное, даже хотелось, чтобы его нашли, но вряд ли он был нужен тому парнише настолько, чтоб броситься на поиски. Не держал ведь даже — значит, и искать не станет. Никого и ничего у бывшего актёра не осталось. — Что, набегался? — раздался сбоку уже знакомый голос. Мужчина дёрнулся испуганно и повернулся на звук, встречаясь с дружелюбными морщинками. «Почему ты пришёл?». — Как ты нашёл меня? Нельзя же знать другого настолько хорошо… — Нельзя, — с улыбкой кивнули ему, вытянув вперёд руку с телефоном, — зато можно отследить перемещение гаджета. Спасибо, что прихватил, кстати, а то я б тебя до ночи высматривал. Пока пришедший усаживался рядом, Арсений с недоверием рассматривал бесполезный, как ему казалось ещё минуту назад, аппарат и всеми силами пытался унять радость. Лучше быть с этим странным парнем, чем одному. — Я, получается, правильно выбрал? Это мой? — Не-а, — из его пальцев заботливо забрали одну вещь и поменяли на другую. — Всегда берёшь не свой. Мне начинает казаться, что ты делаешь это специально. — Значит, не впервые так сбегаю? — мозг со скрежетом начал всё же накладывать сказанное на кухне на происходящее, чтобы образовать целую картину. — Нет, конечно. — И ты каждый раз меня находишь? — Антон перевёл на него насмешливый взгляд и поднял бровь. — Согласен, глупый вопрос, — вскинул он раскрытые ладони, сдаваясь. «Сколько раз так уже было? Сколько ты, неизвестный мне человек, выдерживаешь эти всплески и разговоры? Какое терпение надо иметь, чтобы повторять всё это?» осталось только в голове, запеклось корочкой вины и было выпущено наружу скорее фактом, чем вопросом. — Нехило я тебе нервы треплю, да? — Могу не отвечать? — смеясь, но с оттенком грусти уточнил собеседник. Весь уставший, пусть и такой уверенный, спокойный вид, был одним явным «да». — А почему нет? Всё равно ж я забуду этот разговор. — Забудешь, — эхом кивнули ему, — только вот не сегодня. Нам с тобой ещё пару дней вместе существовать, так что не хотелось бы ничего портить. «Звучит так, будто через эту пару дней я умру. Хотя, может, это и есть смерть? Самая настоящая, когда гибнет твоя суть, твоя память — то, что составляет тебя». — Мне страшно, — шепнул Арсений скорее для себя и уложил голову на согнутые руки. — Знаю. Второй тоже перешёл на еле различимый шелест, не переставая гипнотизировать небо впереди. Им бы бутерброды — и был бы «Пикник на обочине», ей богу. — Ты можешь мне помочь? Чужие плечи дрогнули, но человек не стал оборачиваться. И покачал головой, точно зная, что на того смотрели: — Вылечить не могу, только позаботиться. Прожить эти дни в страхе или довериться — это твой выбор, Арс. Я не могу принять решение насильно. «Но у меня всё ещё нет причин тебе верить». Мужчина не заметил бы, что мысль прорвалась наружу, если б не поймал улыбку знакомого незнакомца. — Нет. Ты прав, но я же тебя нашёл, — тот начал вставать, рваными движениями отряхнул домашние штаны от пыли. — Всегда нахожу и буду находить. «За последний час я пережил все стадии принятия, знаешь ли. Сейчас я готов пойти за тобой, куда укажешь. Просто потому, что другого варианта, как и было сказано, у меня не имеется». Было мерзко от необходимости принять свою беспомощность, но значительно больше отторжения вызывала мысль, что он, будучи ещё в трезвом уме и стабильной памяти, вступил в отношения с мужчиной. Подобное разве не порицалось в этой стране? — Допустим. И что дальше? Как бы в ответ раздался настойчивый визг будильника на телефоне, что Антон забрал себе. Его наспех собранную сумку подняли и закинули на плечо, отключили отвратительную мелодию, после чего подали свободную руку по-джентльменски: — Пойдём домой? Лекарства надо выпить.

***

По возвращении в квартиру сожитель (такое определение подобрал Арсений, чтобы не морщиться в отвращении при мыслях о втором человеке) отсыпал ему в раскрытую ладонь горсть разноцветных таблеток из специальной коробочки, где приём медикаментов был разбит по дням недели и времени суток, выдал стакан воды и ушёл с сумкой в комнату, оставив одного. Мужчина с сомнением разглядывал глянцевые капсулы, перекатывая их по складкам кожи, и боролся с инстинктом самосохранения. «А если он меня травит? Если эти пилюли — какое-то психотропное средство, чтобы память стирать?» — крутилось на повторе и пробуждало заткнутый поглубже страх перед происходящим. В это же время в подсознании пульсировало словосочетание «повелитель мух», которое относилось примерно ни к чему. «Но ведь этот парниша, вроде как, заботится обо мне, присматривает. На улице вот не бросил. Фразы подбирает так, чтобы пугать поменьше. Не похоже, что он опасен», — откликалась рациональная часть мозга. Удивительным образом всё доверие, сотканное из безысходности, испарялось, как только второй исчезал из поля зрения, так что принято было решение проследовать в комнату, чтобы успокоить шалящие нервы. — Ты же меня ничем не накачиваешь, правда? — вместо благодарности осторожно произнёс Арсений, остановившись в дверном проёме и наблюдая, как тот открывал шкаф. — Думаешь, я бы позволил тебе убежать с вещами, если б держал тут насильно? Антон улыбнулся, но как-то некрасиво, болезненно, что ли. «Чёрт, обидел, походу». — Извини. От него отмахнулись, мол, «пустяки», и открыли молнию. Глотая сразу горсть залпом, он упустил что-то важное, произошедшее всего за долю секунды, но поймал на себе шокированный взгляд, что метался от вещей в сумке к его глазам и обратно. — Что такое? — По какому принципу ты их собирал? — сожитель осел на пол и скрестил ноги. — Не знаю. Хватал то, на что глаз упадёт. А что не так-то? Отклика не последовало. Внимание собеседника переключилось на футболки и брюки — тот принялся вытаскивать их и складывать на полу в одну стопку, даже не пытаясь скрыть тремор рук. Арсений не понимал, боялся ли второй человек и, если боялся, то чего, а всё же на всякий случай испугался тоже. Последней была вытащена жёлтая толстовка и отнесена в другую стопку. «Так ты их распределяешь, да? Я не понимаю систему. Не понимаю, что сделал не так», — немой ужас вернувшейся растерянности сдвинул его с места и уронил неподалёку от сидевшего. Тишина висела ещё какое-то время, пока тот рассматривал одежду, будто видел впервые, пока шептал что-то себе под нос. Спустя добрый десяток минут Антон наконец обернулся на него с самыми влюблёнными глазами, что он когда-либо видел, пусть точно не знал, видел ли вообще. — Ты взял только свои, — чужая ладонь бережно огладила вещи, потом переместилась на одинокую толстовку, — только она не вписывается. — И что это значит? Извини, не подумал, что она может быть твоей. — Дурак, — со смешком его ткнули в бок. — Дарю, если нравится, — парень перешёл на шепот так, будто не хотел спугнуть мысль, что крутилась на языке. — Значит, что-то меняется. Возможно, мы докопали до твоего бессознательного, — вместо радости Арсений только дёрнулся от очередного «мы». — Не будешь против заскочить завтра к врачу? Хочу, чтоб тебя осмотрели. — Если так нужно… — Спасибо! Человек поднялся и всё же вернулся к шкафу. «Только вот до завтра ещё дожить надо, знаешь ли. Даже если я буду всё это помнить, мне по-прежнему не по себе». — Чем займёмся? Времени до ночи, вроде, вагон. — Ну, смотри, — спиной откликнулся второй, — можем глянуть что-нибудь, можем погулять выйти. Сегодня суббота, так что я за любой движ. — Что-то я нагулялся уже, честно говоря, — пробормотал мужчина, вытягивая гудящие ноги и по новому кругу ругая себя за побег, в котором не было смысла. Он правда был благодарен человеку, что вызывал в нём одновременно улыбку и отвращение, когда ему включали фильм, когда кормили и выдавали новую порцию таблеток. А больше всего был признателен, когда Антон ушёл спать на стоявший недалеко от кровати диван, понимая его отторжение. Да, остался рядом, как и, видимо, всегда, при этом проявив поразительное уважение к нему, который был от того зависим. Нырять в небытие было страшно до истерики, но, утомлённым пережитыми эмоциями, бывший актёр только содрогался и хмурился, сворачиваясь калачиком на постели, что казалась слишком большой для него одного. — Спокойной ночи, — шепнул напоследок в темноту, не решаясь сомкнуть веки. — Завтра будет легче, обещаю. Не бойся засыпать, ладно? — Стараюсь. Пока не выходит. — Закрывай глаза, Арс, всё хорошо. Держи в голове, что ты не один. Этот человек всё ещё казался чужим, посторонним. Однако чужая спокойная уверенность, понимание, что он чувствовал, потихоньку гасили внутренний дискомфорт. В конце концов, наверное, у больного имелось место, куда можно было пойти, дом, и тот, кто в нём примет. И, наверное, это уже лучше, чем ничего. Арсений разрешил себе задремать.