Маяк

Цокот каблуков от торопливых шагов эхом раздается по длинным коридорам поликлиники номер 28. Молодая девушка невысокого роста подходит к регистратуре. — Здравствуйте, вы по записи? — спрашивает сотрудница поликлиники с бейджиком Алина на груди. — Нет. — А какой врач вам нужен? — Евгений Семененко, он же у вас работает? — Да, — кивает Алина, — но у него сейчас посетители, — вам же травматолог требуется? Я могу предложить Рената Альбертовича, у него как раз сейчас окно. — Нет, — качает головой посетительница, — мне нужен именно Евгений. — Ну тогда вам придется подождать, — сотрудница смотрит на часы, — около часа полагаю. — Ничего страшного. Я подожду. — Подпишите пока договор об оказании услуг пожалуйста, — Алина подсовывает какие-то бумаги, и на них незамедлительно появляются данные и подпись пациентки, — оплата картой или наличными? В лице посетительницы пустота ей будто вообще все равно на сумму, такое в платной поликлинике увидишь редко. Все, как правило сразу же спрашивают «сколько?», а затем в добивку «а чего так дорого?» Кажется, подрисуй Алина еще два нуля в конце, то девушка бы даже не заметила. Алина что-то щелкает в своем компьютере и наконец говорит: — Картой пойдет? Если да, то приложите ее к терминалу пожалуйста. Посетительница, наконец, заторможенно кивает и вытаскивает из кошелька кусочек пластика. — Вы можете посидеть тут, ваш талон C-25, когда его увидите на экране над стойкой регистрации, заходите в кабинет 118. Вторая дверь слева. — Спасибо. Пациентка сидит ровно час, глядя то на часы, то на экран монитора. Иногда приглаживает свою юбку чуть выше колена. Когда экран высвечивает талон С-24 ей становится беспокойно. Она начинает то сжимать ручки кожаной сумки, то судорожно поправлять длинные каштановые волосы. Наконец экран показывает С-25, она встаёт, потирает мочки ушей, шумно выдыхает и открывает дверь кабинета 118. Кабинет светлый, стерильно чистый. Врач-травматолог Евгений Семененко сидит за компьютером в белоснежном халате и таких же белоснежных ботинках. Он будто и не изменился вовсе, только оброс небольшой щетиной. Он что-то смотрит в ее медицинской карте и наконец произносит: — Анна Щербакова. — Все верно, — отвечает пациентка все еще стоя в дверях. Он поднимает голову, наконец обращая на нее внимание. Его глаза лишь на мгновение расширяются, выдавая удивление. Впрочем, он тут же себя берет в руки, не давая эмоциям взять верх. — Значит не показалось, — отмечает врач, — присаживайтесь. — Получается, что не показалось, — Анна, наконец, садится на кушетку, — можно на ты? — Как удобней. Какие жалобы? — Иногда побаливает стопа. — Левая или правая? — Правая. — Тогда сними пожалуйста обувь и носок. Мне нужно осмотреть травмированную область. Она послушно стягивает с себя кожаный сапог на небольшом каблуке и белый носочек как раз под стать его белому халату. — Поставь ногу на подставку, — она вновь слушается. Евгений осматривает ее стопу и замечает небольшую припухлость. Он начинает аккуратно прощупывать кости, сперва кубовидную, ладьевидную и латеральную. — Больно? — спрашивает, глядя ей в глаза. В ответ Анна лишь отрицательно качает головой. Он продвигается дальше, исследуя промежуточную клиновидную и медиальную клиновидную кости. Результат тот же. Спускается ближе к фалангам пальцев, трогая плюсневые кости. — А сейчас больно? Аккуратное лицо Анны начинают испещрять морщинки на переносице. Семененко надавливает на кость чуть сильнее, и она, наконец, отвечает: — Неприятно. — Тебе нужно сделать МРТ. Зайдёшь в кабинет 104 и потом обратно ко мне, — он что-то записывает в ее карте. — Не рентген? — интересуется Анна, явно знающая, что такое серьёзная травма не по наслышке. — Нет. МРТ даст более точные показания мелких трещин и повреждений. — Так это не перелом? — Посмотрим. Перед тем как уйти, она оборачивается и спрашивает: — Жень, сколько мы не виделись? Лет пять? — Шесть. С Олимпиады в Милане. — Точно. Она уходит, и по его спине проносятся мурашки. Он долго уходил от прошлого, и вот оно настигло его, пригвоздило к этому дурацкому компьютерному креслу на колесиках. Сейчас Евгений Семененко — травматолог первой категории, но еще шесть лет назад он занимался совершенно другим делом, воспоминания о котором приносили мало удовольствия. Известный фигурист, призёр и победитель многих престижных международных турниров. Он повесил коньки на гвоздь в двадцать два. В университете его считали блатным. Сейчас, мол, попрыгает на своих соревнульках, возьмет медальку, а ему за это зачёт нарисуют. Ну какой из него врач? И ему пришлось доказывать шаг за шагом, что он здесь не для корочки. Наверстывать упущенное было тяжело, но Женя начал с малого — ходил на все пары, нанял себе репетиторов — благо деньги от прошлой профессии позволяли. Когда получил диплом, то, как и большинство выпускников пошел в ординатуру — там делал все: и стены мыл, и утки таскал, и капельницы ставил. Видел страдающих. Возмужал, окрепчал, а еще стал реже улыбаться. Почти ничего не осталось от того мальчика — фигуриста Жени Семененко, что так мило улыбался на камеру. Личной жизни почти не было — не оставалось ни сил, ни желания. Она закончилась примерно там же, где двадцатиоднолетняя Аня Щербакова ответила ему отказом. Он конечно всегда замечал, что её тренер-хореограф Даниил Маркович уж больно трепетно относится к подопечной — то слезы утрёт, то на руках донесёт, то погладит совсем не по-отечески. Даниил Маркович то, Даниил Маркович это… Слухи ходили разные, но все еще оставались слухами ровно до того момента как Аня сама не объявила Жене шесть лет назад, что они с Глейхенгаузом не просто встречаются, а уж год как расписаны, просто стараются не афишировать свои отношения. «Женя, мне очень жаль, но я не могу ответить на твои чувства взаимностью, я и Даниил Маркович... в общем мы женаты». Он до сих пор зачем-то помнил эти слова, что пробили юного мальчишку навылет. Спустя еще год об этом узнала пресса, и все тайное стало явным. Аня, теперь уже Глейхенгауз, тоже вскоре завершила карьеру и стала тренером по фигурному катанию для детей дошкольного возраста. Больше о ней он ничего не знал — да и зачем, глупо же взрослому мужику сохнуть по глубоко замужней женщине. И вот теперь, спустя шесть лет, эта женщина сама к нему приехала, нарушив его покой, что он так терпеливо выстраивал, как карточный домик. Когда он увидел в списке пациентов её имя, ему лишь оставалось уповать на совпадение. Но при этом какая-то мазохистская маленькая частичка внутри него жаждала все же увидеть ее. Она по-прежнему была хороша. Длинные волосы, нежная улыбка, опрятный внешний вид. Анна возвращается с МРТ, когда у Семененко уже другой пациент. Ей снова приходится ждать своей очереди, но она всегда была терпеливой. Пожалуй даже слишком. Об этом свидетельствуют и результаты диагностики, в которых отчётливо проглядываются крупные трещины второй и третьей плюсневой косточек стопы. Без всякого сомнения можно было назначать рентген. Другие при такой травме встать не могут, а она вон на каблуках к нему пришла как ни в чем не бывало. — Ты по-прежнему тренируешь детей? — он задает этот вопрос, когда она вновь заходит в его кабинет. — Да, занимаюсь с детишками в «Хрустальном», — Анна занимает место на кушетке. — Сколько часов ты проводишь на льду? Она задумывается, приложив палец к губам. — Часов шесть или около того, все зависит от того есть ли подкатки или нет. — Если есть, то сколько? — Восемь. — А сейчас сама тренируешься? Он ловит ее загнанный взгляд — конечно тренируется. Пока не закроют арену и насильно не отправят домой. — Бывает. — Сколько? — Часа два. — Сколько? — он говорит с небольшим напором, и это начинает напоминать допрос. — Четыре, — Анна смотрит вроде как на него, но взгляд совершенно безжизненный летит будто сквозь. — Каждый день ты проводишь на катке 12 часов? Та лишь отрицательно машет головой: — В воскресенье каток закрыт. Он знает, что это единственная причина почему она не там. — Какие прыжки ты сейчас делаешь? — Женя, — она смотрит на него из подлобья с обидой из-за его линчеваний, — какая сейчас разница, я думала ты мне поможешь. — Ну хорошо, — он поправляет русые волосы, его причёска за эти годы почти не изменилась, — у тебя стрессовый перелом двух костей, — вот видишь, — он поворачивает экран в ее сторону, — вот здесь, чуть ниже основания у второго пальца уже есть большая трещина, скорее всего растущая несколько месяцев, может даже полгода. И вот тут, — он обводит область на экране ручкой, — у основания третьего пальца трещина поменьше и, предположительно, свежая. Травмы на правой ноге, могу сделать вывод, что прыгаешь ты лутц и флип, ну или пытаешься. Четверные конечно. — Хватит, — ее взгляд сделался совсем остервенелым. Он схватил ее за живое. — Ты хочешь обратно в профессиональный спорт? — Нет… не знаю, это не твое дело. Я пришла, чтобы ты залечил мне эти чёртовы раны, а не устраивал выговоры! Он глубоко выдыхает. В отличие от Анны, его внутреннее состояние было спокойным. Ему приходилось работать со спортсменами и особо сложными пациентами. Он на этом собаку съел, нет, его этим не проймешь. Поэтому он просто молчит. И ждёт, когда злость перестанет плескаться в её широких карих глазах. — Аня, — он зовёт ее ласково, — я хочу тебя по-настоящему вылечить. Ты понимаешь, что сломанные кости лишь следствие? — он придвигается к ней ближе, — настоящая болезнь тут, — он касается пальцем ее лба, — ты убиваешь себя медленно, но верно. Тебе нужно остановиться. Если ты не готова меня услышать, то я наложу тебе гипсовую повязку и дело с концом, езжай в Москву. Но я думаю ты приехала потому что я могу сказать тебе то, что не сможет никакой другой врач. Она понуро опускает глаза вниз больше не испытывая раздражения. Какое-то чувство беспомощности овладевает ей, и она, наконец, почти шёпотом произносит: — Я не могу остановиться. Это как зависимость, которую я не в силах преодолеть. Я знаю, мне больше не стать спортсменкой. На фоне четырнадцатилетних девочек я буду смотреться развалиной. Мне правда нравится тренировать детей, но будто что-то гонит меня прыгнуть дурацкий четверной флип. Я прыгаю раз двадцать и, если повезёт, приземлю один. Это как лететь в машине на полной скорости, понимаешь? Адреналин, но это всего лишь вопрос времени, когда все это закончится катастрофой. Мама сильно переживает за меня, настойчиво попросила сходить ко врачу, который хоть что-то сможет сделать. Поэтому я и приехала. Он слушает внимательно, внемля ее словам. — Тебе нужен хороший психолог. Я могу дать тебе номер отличного специалиста. — Я не пойду к психологу, — качает головой, — нет, не пойду. — Сколько ты сейчас весишь? Будет лучше, если я сразу услышу правду, и мне не придётся идти за весами, — он переводит тему, услышав ее отказ. — Тридцать восемь килограмм. — Ты же понимаешь, что тебе больше необязательно соблюдать жёсткую диету? — Я так привыкла. — При росте метр шестьдесят твой оптимальный вес составляет около пятидесяти килограмм. А это на двенадцать килограмм больше твоего текущего веса. — Я последние лет пятнадцать вешу около сорока. С тех пор как начала выигрывать на взрослом уровне. — Пониженный вес нужен для того, чтобы проще было прыгать, ты и сама это знаешь. Сейчас потребности сохранять такой низкий вес уже нет.У тебя имеются проблемы с менструальным циклом? Она смущена его откровенным вопросом и поэтому молчит. Ясно, она все ещё видит в нем приятеля из прошлого, который сейчас наглым образом лезет к ней в трусы. Немного помолчав, Анна все же выдает: — У меня дистрофия второй степени. Этим ответом она косвенно отвечает на его вопрос, подтверждая его опасения. — Ты все еще уверена, что тебе не нужен психолог? — Не хочу, чтобы кто-то ковырялся в моей голове. И тем более не хочу, чтобы кто-то об этом узнал из прессы. Я привыкла справляться сама. И так слишком много шумихи было с тех пор, как…неважно. — Аня, послушай меня, — он придвинулся еще ближе, так что расстояние между ними стало совсем интимным, — как бы тебе не было обидно это слышать, но ты не справишься с этим в одиночку. Я знаю, что это такое, я сам через это проходил. По поводу журналистов — не переживай, я даю тебе полную гарантию, что утечки не будет. Ты мне доверяешь? Она сохраняет контакт между ними, смотрит на него словно Бэмби с запуганным и даже немного диким взглядом. В конце-концов, ее что-то пугает, она резко отодвигается. — Мне надо подумать. Она перерезает ту нить доверия, что он так кропотливо протягивал. Не готова положиться на него. Больше он не задаёт вопросов, а она не стремится сама заводить диалог. Он накладывает ей пластиковую полимерную повязку вместо гипса. Она легче, ее можно мочить, и она не менее надёжна. Его руки крепкие и ловкие: он выполняет работу аккуратно и быстро. Взгляд мужчины сосредоточен исключительно на работе. Когда он заканчивает, то приносит ей костыли. Аня раньше такие не видела — складные, очевидно какая-то новая медицинская разработка. Когда они почти заканчивают, то в кабинете раздаётся стук. Алина, девушка с ресепшена, говорит о том, что рабочий день Евгения Станиславовича закончился двадцать минут назад. Аня с удивлением смотрит на часы и сообщает: — У меня поезд в восемь! — Я довезу, тут ехать недолго, постараюсь успеть, — он не колеблется ни минуты, накидывает шерстяное пальто прямо поверх больничного халата, переобувается и торопливым шагом выходит из кабинета. Анна берет сумку и опробует костыли. Неплохо, не свои родные ноги конечно, но ходить можно. Она тоже одевается, выходит за Женей. Он закрывает дверь на ключ, а затем сдаёт его все той же Алине. На улице поздний октябрь: температура воздуха чуть выше нуля, идёт моросящий мелкий дождь. Машина Евгения припаркована у больницы — он подъезжает прямо ко входу, ну не заставлять же девушку ковылять за ним. Открывает дверь. Она садится на переднее место и внимательно осматривается. Машина либо новая, либо за ней хорошо ухаживают. Ни мелких трещин на стекле, ни потертых сидений. Из всего этого выбивается лишь пачка сигарет, что лежит между водительским и пассажирским сидением: на фоне чёрного салона ее трудно было не заметить. Женя указывает адрес вокзала на навигаторе, и они выезжают. — Ты куришь? — эта пачка все еще бросается ей в глаза белым пятном на чёрном фоне, и она не может сдержать любопытства. — В исключительных случаях. Помогает расслабиться. — Ясно. — Осуждаешь? — Нет. С чего бы это? Он смотрит то на дорогу, то на навигатор. Ведёт плавно, но спидометр показывает, что они едут на скорости 110-120 километров в час. Пробок почти нет, и Анна расслабляется — успеют. Возможно даже будут на месте чуть раньше. — Ну как же, предал старый добрый здоровый образ жизни. — Женя, я уже давно не та девочка, которую ты помнил, не думай, что изменился только ты. — Хах, только не говори мне, что ты куришь. — Нет, — она отмахивается, — я пробовала, но мне совсем не понравилось. Но я не осуждаю. — Зато я осуждаю, ты тренер, работаешь с маленькими детьми, тебе не стоит показывать им дурной пример. — И это мне говорит врач, — она улыбается. — Ну я же травматолог, а не нарколог. Да и вообще врачи — это самые ужасные пациенты. Анна вновь слабо улыбается. Машина делает пару поворотов, и они приезжают в пункт назначения. Аня достает из сумочки билет на «Сапсан». На вокзале его сканируют, после проверяют личные вещи посредством досмотрового аппарата. Наконец проверяют паспорт. Мужчина смотрит на часы — ещё есть десять минут, а значит у него будет время с ней поговорить. Они проходят на вокзал. Почти везде ступени. Женя предлагает свою помощь, но Аня отказывается — привыкла делать все сама. А он и не настаивает. Пусть так. Только сейчас он замечает, что они одеты в чёрное. И оба в пальто. Всего лишь совпадение. Чёрное синоним немаркого, а пальто отлично сочетается с любой классикой — беспроигрышный вариант. К мелкому дождю присоединяется ветер, нехолодный, но все же неприятный, он треплет длинные каштановые волосы девушки, отчего ей приходится постоянно их поправлять. И если от дождя их скрывает навес, то от ветра уже не спрячешься. На улице совсем стемнело, благо фонари наконец включили. — Ань, запиши мой номер, — он диктует, а она записывает, — это так, на всякий случай. — Поняла. — Если передумаешь, то приезжай. Марина правда отличный специалист, она тебе поможет. — Я подумаю. — Поживешь у меня. Комната отдельная есть, могу выделить. — Я подумаю, — она вторит самой себе. Поезд подъезжает, и среди пассажиров начинается резкое оживление: кто-то обнимается на последок, кто-то плачет, кто-то судорожно ищет паспорт в чемодане. Молодые люди в чёрном стоят молча будто на похоронах. Они много раз обнимались до этого, но сейчас это ни к чему. Они не друзья, не приятели, просто знакомые, которые встретились много лет спустя. — Ладно, я пойду пожалуй, спасибо, что помог. — Надеюсь, что ещё увижу тебя, но уже не в качестве моей пациентки. Она кивает и показывает паспорт проводнику. — Место 14A, — сообщают бывшей фигуристке. Она уже почти заходит, но в последний момент Женя одергивает ее. — Что такое? — Ань…почему ты записалась ко мне как Щербакова, а не Глейхенгауз? — Потому что после развода я вернула свою девичью фамилию, — очередь начинает активно двигаться и бывшая фигуристка на прощание кричит, — мне пора! Она машет ему и заходит в вагон. Находит свое место, садится. Достает телефон и без сожаления удаляет номер Жени — она никогда не позвонит. Поезд трогается, и она уезжает домой, в Москву. Мужчина в чёрном пальто стоит на платформе и смотрит на удаляющийся поезд. В свете фонарей он находит этот мелкий дождь отчего-то романтичным. Из кармана пальто Евгений достает сигарету и зажигалку. Закуривает и выдыхает клубок белого табачного дыма. Повод для курения действительно исключительный. Кто бы мог подумать, что она разведется. С Аней Глейхенгауз у него не было ни единого шанса, а вот с Щербаковой — кто знает. Но он убеждён в одном — они с ней еще обязательно встретятся.