Маяк

Кто берет отпуск аккурат перед Новым годом? Только сумасшедшие да Женя Семененко, которого, можно сказать, просто вынудили отдыхать под предлогом «на следующий год неотгуленные дни не переносим». Ну и ладно. Идея взять билеты в Москву пришла спонтанно, после того, как он увидел на улице афишу новой авангардной выставки Марка Кондратюка. Было в столице и ещё одно дело, что требовало его непременного вмешательства. Дело носило длинные каштановые волосы, имело хрупкое телосложение и безнадежно болезненный вид, когда они виделись в прошлый раз пару месяцев назад. С тех пор — тишина, ни единого звонка, ни крохотного сообщения. Женя чувствовал свою врачебную ответственность перед Аней, ощущая, что сказанного им осенью было недостаточно. Она медленно, но верно увядала, как и все спортсмены, что рано или поздно осознают собственную непригодность.Тренеру такие уже не годятся, медали они в зубках не притащат, Федерации тоже, тех привлекают только фигуристы, на которых можно неплохо подзаработать. Как Олимпийскую чемпионку Щербакову компостировали года четыре, таская по шоу и различным передачам, выжимая из девчонки максимум. А потом случились другие Олимпийские игры, и звезда Ани на фигурнокатательной арене стала угасать, уступая место более молодым и перспективным. И у Жени, быть может, синдром спасателя, пусть так, но он должен постараться вдохнуть в неё жизнь за то короткое время, что они проведут вместе. Москва встречает Евгения радушно. Паутины разноцветных гирлянд, что заполонили город, свисали со зданий, уличных фонарей, ёлок и затем тянулись вдоль полотна подбитых дорог, беспрестанно мерцая бело-желтыми красками. Чуть реже встречались в городе голубые, красные и зелёные гирлянды. Иные цвета, вроде розового или пурпурного встречались в исключительных случаях, и то, скорее, для поддержания ассортимента. А вот погода в городе капризничала, так и не удосужив запорошить улицы снегом. Цены на такси по меркам Петербурга были до ужаса неприличными, по-видимому, Жене придётся лихо раскошелиться в ближайшие два дня. — Профсоюзная 27 корпус 1, верно? — спрашивает подъехавший на беленькой «Audi» таксист. — Верно, — Женя садится в машину и глубоко вздыхает. Ему не сильно нравится Москва, все носятся словно тараканы, снуют туда-сюда, таская свое барахло. Лица прохожих все как один: хмурые, измученные и безжизненные. — А вы местный? — неожиданно для самого себя срашивает таксиста Женя. — Нет, я с Узбекистана. — В Узбекистане я не был. Но слышал, что у Вас там горы живописные. — Да, — кивает таксист, — природа очень красивая, а главное спокойно очень. Идешь и на душе легко. — Я был в горах, в Куршавеле, когда-то очень давно, это во Франции. Потрясающее место. — Простите, но мне ваше лицо знакомым кажется. Вы случайно не спортсмен? — таксист смотрит в зеркало заднего вида и сталкивается взглядом с Женей. — Нет. Никогда им не был. — Понял. Извините, видимо обознался. — Бывает. Вот здесь остановите. Ага, спасибо. Дальше я сам. До свидания, — Евгений забирает сумку и выходит из машины, мягко захлопнув дверь. «Хрустальный», в отличие от Жени почти не изменился с их прошлой встречи. Даже вывеска та же. Хоть бы сменили ради приличия — столько времени прошло. — А Вы, собственно, к кому? — спрашивает охранник, сидящий на проходной. — К Щербаковой. — Тьфу. Очередной репортёр пришёл. Сказано же — нельзя к ней. — Очередной репортёр? — переспрашивает Женя, — и много тут таких к ней ходит? — Много. И ты давай, парень, кончай прикидываться. Иди домой. — Домой не могу, больно долго ехать, — Семененко эта ситуация отчего-то веселит. — Юморист что ли? — Почему же сразу юморист? Лечащий врач. У меня и лицензия имеется. Вот. — Ага, как же, — охранник Женин ответ всерьёз не принял. — Ну вы сами Анне позвоните и спросите. Скажите, что Семененко приехал, очень хочет с ней встретиться. А я пока здесь постою, глаза Вам помозолю. Охранник минут пять сидит в ступоре, слабо понимая разводит его незнакомец или нет. В итоге, почесав голову, все же начинает тыкать по истертым кнопкам старенького стационарного телефона, которому, должно быть, лет больше, чем самому Жене. Что-то бурчит в трубку, пару раз зачем-то кивает и, наконец, сообщает: — Проходите. — Ну наконец-то. Женю пускают в колыбель «Хрустального» — на ледовую арену. Было сложно унять пробежавших по его телу мурашек. Женя ёжится, застегивает куртку под горло и кривится, осознав, что не помогло. Сейчас лёд не вызывает у него ничего, кроме чувства отторжения и саднящего воспоминания переломанных костей. Найти Аню особого труда не составляет — она занимается подкатками с младшей группой и, кажется, не обращает на неожиданного зрителя никакого внимания: — Артём, ножку потяни, не опускай так быстро. Плавный выезд должен быть. Вот так, — тренер показывает на своём примере как надо, — Соня, не жмись так, попытайся ещё раз сделать вращение, но уже расслабленнее. Да…уже лучше, но скорость не сбавляй. Хорошо, — Анин голос мягкий, но чётко поставленный. К собственному удивлению Женя смотрит не отрываясь. Он теряет счёт времени и обретает его вновь, только когда тренировка подходит к концу. Анна подъезжает к нему когда все подопечные уходят с катка: — Понравилось? — Очень, — кивает Евгений, — я зашёл узнать как дела у тебя. — Все хорошо. С ногой тоже все хорошо, гипс сняли, спасибо тебе. — Вижу, что сняли. Но я бы все-таки хотел бы её осмотреть на наличие осложнений. Что скажешь? — Ладно. Аня снимает конёк и носок с правой ноги, закинув её на бортик, благо растяжка по-прежнему позволяет. Женины пальцы прощупывают область, где была большая трещина, а после там, где была трещина поменьше. Анна поджимает аккуратные губы: — Больно? Она качает головой и не может сдержать улыбки: — Щекотно. — Ну хорошо. Можешь надевать обратно. У меня для тебя кое-что есть, — Женя достает из сумки билеты на выставку Марка и протягивает их собеседнице. Аня внимательно их осматривает: — Спасибо большое, но сегодня в семь…я не смогу. Важное совещание с Этери Георгиевной. — Чемпионат России закончился, что за срочные совещания могут быть в семь вечера? — Женя, я… — не хочу, — он продолжает за неё. Но я уже сказал Марку, что мы приедем. Поэтому собирайся. — Чт..ты сказал Марку, что мы приедем? — Ну да. — Ты играешь на чувстве моей ответственности! — она определённо раздражена. — Да, такой вот я нехороший. А теперь собирайся. Она смотрит на него крайне возмущенным взглядом полным недовольства, но переодеваться все же идёт. — У меня никакой подходящей одежды для такого случая здесь нет. Только джинсы и свитер, — выкрикивает Аня из переодевалки, пока Женя ждет её у выхода. — Очень хорошо. — О таком надо заранее предупреждать. — Скажи я об этом заранее, ты бы точно никуда не поехала. — У меня есть на то свои причины, — отмахивается Аня. — Репортёры? — Откуда ты знаешь? — Охранник подумал, что я один из них. — После развода они хотят получить эксклюзив. Но я не удостою их этой радости. А теперь подумай как все оживятся, если кто-то увидит меня с тобой. — И что, теперь никуда не будешь выходить? Проведёшь остаток жизни как затворница? Ты одинокая молодая девушка, и что с того, если тебя с кем-то увидят? Аня открывает дверь и выходит к Жене, надевая на голову вязаную шапочку молочного цвета. — На меня столько грязи вылилось. Ты не понимаешь. Что только не писали. — Ну и пусть пишут. Ты то зачем это читаешь? — Не могу не читать. Пару раз пыталась не заходить в социальные сети, но не помогло. Просто хочу сбежать от всего этого, — она натягивает капюшон ниже носа и обматывает рот шарфом, — пошли. — Постой, — он её придерживает, — тогда отключи телефон, хотя бы на этот вечер. Позволь себе жить, а не скрываться, словно преступница, — он снимает с неё капюшон и натыкается на её колеблющийся взгляд. — Ладно, только сегодня. Пускай пишут, что хотят. — Молодец, — довольно кивает Семененко, — вот теперь пошли. Марк Кондратюк закончил с профессиональным спортом, в отличие от Жени, относительно недавно, года два назад. С тех пор его жизнь была поделена на две стези: первую — художественную, где он реализовывался как творец, периодически демонстрируя свои работы на выставках и вторую — постановочную.Илья Авербух пригласил Марка в свою команду в качестве хореографа для ледовых шоу и постановщика программ молодым действующим спортсменам. Конечно, с самыми перспективными Авербух работал лично, но и Марк успел проявить себя как мастер неординарных работ. Из всего старого окружения Женя поддерживал связь лишь с Кондратюком, да и то благодаря исключительной заслуге художника. Марк исправно писал каждый месяц, интересовался делами старого друга и передавал слова поддержки. Они не виделись больше шести лет, ровно с того момента, как Женя вышел из спорта. Как бы Семененко не скрывал, но он предвкушал их встречу. Марк возмужал и вместе с тем не изменился вовсе. Это было сложно объяснить. Художник- импрессионист отрастил небольшую бородку, но, в целом, это был тот же самый Марк, что обожает рубашки со странным абстрактным принтом и носит томик стихов серебряного века в кармане. — Дружище, — едва завидев Женю Марк кидается к нему с объятиями. Картавость Кондратюка за это время тоже никуда не исчезла. — Рад встрече, — Женя не лукавит, похлопывая друга в ответ. — Аня, спасибо, что пришла, — Марк с распростертыми объятиями встречает и свою коллегу по цеху. — Как Саша? — интересуется Щербакова, — надеюсь беременность проходит хорошо. — Да, слава Богу, без осложнений. Она на седьмом месяце. Ей сейчас уже тяжеловато активно передвигаться, поэтому она сегодня дома. — Хорошо, передавай ей привет, — улыбается Анна. — Обязательно. Женя ничего не знал о беременности Трусовой. А может и знал, но забыл. Такие вещи его мозг быстро научился быстро вымывать из памяти. Зато сколько переломов у его «постоянного» пациента Зайцева было за последний год он помнит прекрасно — 12, по одному на месяц. Должно быть Семененко ужасный друг…определённо ему стоило бы это исправить. Марк приглашает их в зал, и Женя несколько обречённо смотрит по сторонам. Он ничего не понимает импрессионизме, кубизме и постмодернизме, о которых так красочно и живо рассказывает Марк. Ему куда ближе искусство эпохи Возрождения. Там хоть люди на людей похожи. А тут левый глаз в одном углу картины, правый в диаметрально противоположном, а третий (как объяснил Марк — это скрытый глаз истины) вообще на обратной стороне холста. Высокое искусство, что выходит за пределы врачебного сознания. Зато его спутница, кажется, в полном восторге. — Тебе нравится? — интересуется Евгений у Анны, когда Марк покидает их. — Конечно, — кивает. Они ходят молча, Женя от скуки быстрее, его спутница чуть медленнее. И все, в общем-то идёт хорошо, пока к Ане не цепляется какая-то женщина в засаленном темно-зеленом костюмчике, который обтянул ее словно ливерную колбасу: — Анна, здравствуйте. Оксана, репортёр с журнала «Вся правда о ФК». Можете сказать пару слов о вашем разводе? Говорят у Даниила Марковича новый роман с одной из его учениц… Аня стоит совершенно растерянная, получив словесную оплеуху от колбасной женщины, и пытается собрать разбегающиеся слова в нечто пригодное для ответа. — Послушайте, — вздыхает бывшая фигуристка. А потом её резко обрывают. — Ира, — неожиданно громко протягивает Женя на весь зал, чем несколько пугает остальных посетелей, — Ира, ну ты где пропала, я тебя потерял. Взяв бывшую спортсменку под руку, он напористо спрашивает у репортёра, — что вам нужно от моей жены? — Я…кажется обозналась. — Вам не кажется, Вы абсолютно точно обознались. А теперь дайте нам пройти. Спасибо. До свидания. Женя так и тащит Аню до самого выхода и потом, наконец, отпускает. — Я такой голодный, — жалуется врач, — пошли поедим куда-нибудь. Они сидят в кафе с большими панорамными окнами и искренне хохочут как дети: — Ты кричишь «Ира», а я вообще не понимаю, что ты мне, — Аня легонько бьёт себя по лбу и заливисто смеётся. — Да, я видел твои глаза. Мол, кому это ты сейчас говоришь? — Ты так красиво поставил её на место, она аж опешила. Где ты научился? — После того, как я ушёл со льда люди довольно часто интересовались не фигурист ли я. За годы практики я уже приловчился отвечать, что я простой врач и что, разумеется, они обознались. — А в поликлинике, где ты работаешь, тоже никто не знает? — Нет, так же проще. — Знаешь, ты так резко ушёл из спорта, оборвав все связи, что мне пришлось изрядно постараться осенью, чтобы найти тебя. — Марк сдал? — Саша, — улыбнулась Аня, — ну а ей, наверное, Марк сказал. — Почему ты не позвонила? — Женя задал вопрос в лоб, не намереваясь прожигать время зря. — А зачем? У тебя своя жизнь, разве тебе есть дело до моих проблем? — Ну раз уж я приехал, то получается есть, — он немного замнулся, прежде, чем продолжить, — ты хоть знала, что я каждый вечер проверял телефон, смотрел — не писала ли ты. Я звонил, ты трубки не брала. И что мне прикажешь делать в таком случае? Она не отвечает, лишь ворочает вилкой в тарелке, делая вид, что слишком увлечена едой. И глаза прячет от стеснения. Тишина между ними становится до неприличия долгой, и Анна, в конце-концов, спрашивает: — Когда ты уезжаешь? Женя в изумлении таращится на собеседницу. Просто потрясающе, она вновь отшивает его, стоит ему едва ли раскрыться. Топчет его инстинкт спасателя на корню. Его защитной реакцией становится кислая ирония: — Что, уже надоел? Ну ничего, на завтра билеты уже куплены. — Надоел? Вовсе нет. Скорее наоборот. Во сколько у тебя поезд? — В семь вечера. — Но завтра же Новый год. — И? — Ты, что же, встретишь его в поезде? — В поезде, на вокзале, в такси, какая разница. Люди слишком большое значение придают датам. — Возможно… Они говорят ещё о чём-то совершенно малозначительном вроде оплаты счета, кому в какую сторону ехать и расходятся. Не так он планировал окончание вечера, но жизнь не всегда оправдывает наши ожидания. В номере он даже сумку не разбирает — это ни к чему, все равно завтра уезжать. Женя подряд выкуривает две сигареты, чтобы, как ему кажется, подмазать тот раскол в душе, что снова разошёлся. Он недоволен собой, недоволен, что прогресс с Аней не достигнут, недоволен, что он снова уедет, а она так и не позвонит. «Черт! Почему она всегда такая недосягаемая?» — беспорядочно крутится в его голове. Женя садится в кресло и выключает свет везде кроме прикроватной лампы. За окном кто-то уже гуляет, пуская предновогодний салют. Хотел бы и он быть таким радостным придурком — таким живётся легче. Это как в детстве — съел сухой размолотый ролтон со специями за семь рублей — и день удался. Жаль, что это во взрослой жизни не работает. Его мысли обрывает стук. За дверью стоит Аня — Семененко смотрит в глазок прежде, чем открывать дверь. Его щеки обдает жар, и он смотрит в глазок повторно — узнать не играет ли с ним разум. Нет. Точно она. Жене не пятнадцать, и даже не двадцать пять, он точно знает с какими намерениями женщина приходит в номер к мужчине в такое время. Она входит, как только получает приглашение. Ее тело источает легкое алкогольное веяние: — Не ждал, да? — глаза у неё на мокром месте. — Не ждал, — признается врач. Разговор точно будет нелёгким. — Да уж. Я и сама от себя такого не ожидала. Просто все как-то навалилось что ли, — от усталости она прям-таки вваливается в кресло, в котором еще недавно покуривал Женя, — С тех пор как мы с Даней развелись все пошло по наклонной. Он был для меня всем. И тренером, и мужем, и отцом, и любовником. А потом… потом мы жили пять лет вместе, вполне счастливо, пока не пришла другая, моложе и красивей и не отняла все, что мне дорого: и мои рекорды, и моего мужа. Глаза его теперь горели, только когда он смотрел на юных талантливых фигуристок, таких, какой в свое время была я, а до меня Алина, а до неё, наверное, ещё кто-то там. И эта череда не имеет конца, что в одну, что в другую сторону. Сначала, я отмахивалась от этих мыслей, я знаю, он не спит со своими ученицами. А потом уже отмахиваться стало невозможно. Я ревновала, мы с ним ругались, и счастье наше лопнуло, как мыльный пузырь. Ещё год мы терпели друг друга. Ничего не менялось, и постепенно я осознала, что и не поменяется никогда. Даня тогда уже редко заглядывал домой, а когда все-таки вернулся, то мы решили больше не мучить друг друга. Подали документы на развод. И все покатилось кубарем. С тех пор я закрылась в «Хрустальном», потому что только там я обретаю смысл жизни. В прошлую встречу ты говорил, что прыгаю четверные — да, все так и есть. От отчаяния я подумала, если вернусь в спорт, то его лучезарный взор снова будет тепло светить мне, я вновь могу стать его музой. Но, — ее глаза блестнули, — не сложилось. Я совсем перестала есть, в этом ты тоже прав, но тело уже не то, кости не выдержали интенсивных тренировок и треснули вместе с моей надеждой. Я ужасно одинокий человек. Меня никто не провожает, никто не ждет. Каждый день я езжу домой на троллейбусе, одном и том же, 322, и думаю о том, что было бы очень даже неплохо сойди он сейчас с рельс, перекатись кубарем пару раз, чтобы точно без шансов.Я окружена людьми, но никому из них не нужна, это так, если совсем уж честно. Поэтому, когда ты сказал, что ты ждал моего звонка каждый вечер, я ужасно испугалась, струсила, прости меня… Женя сгребает её худенькое тело, крепко прижимает к себе. Он больше не в силах это слушать. А она льнет к нему в ответ, пытаясь за его спиной спрятаться от своего ужасно пугающего одиночества. Они сидят так до неприличия долго для простых знакомых. Её волосы совсем спутались, и Евгений нежно заправляет выбившиеся пряди за уши. Его мужское нутро уже возбудилось и, перестав думать о каких-либо правилах приличия, Женя решается на поцелуй — отчаянный и безнадёжный, как его чувства. Какого же его удивление, когда она отвечает ему с неменьшей страстью. Он и не догадывается, как внутри нее все благоухает, как сладкая нега стягивается внутри её живота, когда он целует её. Она ласкает его, целуя лоб, щеки и шею. В его глазах читается чёткое желание обладать ею прямо здесь, в этом номере. Женины руки совсем распустились, раз уж он полез под её свитер. А ей только это и нужно — тугой узел внутри её живота пульсирует и требует удовольствия. Женя перекладывает Аню на кровать, попутно стягивая с неё тёплый свитер — тут и так жарко, он ей совершенно ни к чему. Она задирает его кофту, отмечая про себя, что Семененко до сих пор в отличной форме. А потом как в пелене: её отодвинутые бретели бюстгальтера, его расстегнутые джинсы. Их тела сливаются воедино, и они занимаются тем, что присуще всем биологически развитым видам на планете Земля. Больше нет той удушающей боли одиночества или того стыдливого чувства быть отвергнутым. Все они растворяются в равномерном поскрипывании кровати и ночных томных полустонах. Им до безобразия, до исступления хорошо. Приблизившись к разрядке Женя шепчет беспечно нежное: — Моя девочка. — Мой муж, — опрометчиво роняет Аня, разбивая что-то в Жениной душе навсегда. Тут сигаретой уже не подмажешь. Он выходит из нее мгновенно, шарахается как от прокаженной, быстро натягивая всю скинутую одежду. Ему даже смотреть на неё не хочется, не то, что оставаться в одной постели. По телу от головы до паха прокатывается волна липкого презрения. Подумать только: она поимела его. Использовала как подмену своему бывшему мужу. — Тебе пора, — он смотрит куда угодно: в окно, в пол, но только не на неё. — Женя, я... — Уходи уже, а! Он повышает тональность, и, на её же счастье, Анна замолкает, чтобы Женя не наговорил совершенно никому ненужных колкостей. Она закрывает дверь почти беззвучно, поспешно покидая номер. Неоправданный полуистерический смешок вырывается из его груди. Так жизнь его ещё не унижала. 31 декабря Евгений садится в поезд, ведомый одним лишь желанием — уехать поскорее прочь от ненавистной Москвы. — Будь ты проклята, — говорит в пустоту Женя, обращаясь то ли к столице, то ли к Ане. А, как известно, новогодние желания, ровно как и новогодние проклятья, имеют свойство сбываться.