Маяк

В феврале Саша родила. К счастью родителей мальчик появился на свет без особых осложнений. — Потрясающе, — Женю приводит в полный восторг то, как малыш хватает его большой палец, — сколько ему? — Совсем скоро будет три месяца, — с гордостью отвечает Марк, — смотри-смотри, как головку поднял. Видел? — Видел. Двое взрослых мужчин стоят над кроваткой, окутанные детским обаянием. В этом крохотном создании есть что-то гипнотическое, завораживающее. Он как абсолютная красота во плоти. Или Женю так дурманит от того, что ему выпал шанс стать крестным отцом этой крохи. Для Семененко это полная неожиданность и какая-то новая, неведомая ему до этого разновидность счастья. Разве мог он отказать и не приехать пусть даже в такую нелюбимую им Москву? — Ну хватит уже, — Саша практически силком оттаскивает мужчин от сына, — ему надо обязательно поспать, — давайте я вам чай лучше заварю. Идите-ка на кухню. — Хорошо, — Жене, в общем-то, не хочется никакого чая, но спорить с упертой Сашей Кондратюк не хочется ещё больше. — Меня волнует, что у нас косит левый глазик, — делится сомнением молодая мама, подавая керамические чашки на стол. Женя понимает её страхи: — Это нормально. Можно не волноваться. У большинства малышей это проходит к четвёртому месяцу. — Хорошо бы. — Спина ноет? — интересуется Семененко у Саши, делая пару глотков чая. Хотя называть это чаем — большое оскорбление даже той пыльной требухе, что кидают в пакетики. — Как ты понял? — хмурится бывшая спортсменка. — Ты потираешь поясницу время от времени, — кратко поясняет врач. — Да? Ну…да, есть такое, — она снова тянется к пояснице, но вовремя себя одергивает, — у меня ещё со старых времен проблемы со спиной. — Вы пользуетесь слингом? — интересуется Евгений. В этот раз Марк отвечает за жену: — Мы купили, но пока ещё не использовали, если честно, думали ещё рано. — Отчего же? — парирует травматолог, — очень даже пора, — он безопасен для неокрепшего детского позвоночника. И на Сашину спину будет меньше давления. В слинге ребенок находится плотнее к телу матери, и его вес распределяется равномернее. Из-за этого будет казаться, что малыш стал легче. Физика. — Надо будет попробовать, — Саша внимает совету врача. — У тебя точно детей нет? — усмехается Марк, — а то по разговорам ты как многодетный отец. — Марк! — фыркает Саша на мужа, указывая на то, что шутить было вовсе не обязательно. — Я восприму это как комплимент, — Женя, впрочем, даже и не думает обижаться. После этого повисает какая -то абсолютно неловкая, будто даже дребезжащая тишина. Так случается, когда старые знакомые, которых больше ничего не объединяет, вдруг встречаются. Саша неумело кашляет и поправляет свои длинные волосы, которые она по-прежнему исправно выкрашивает в огненно-рыжий. Женя расценивает этот жест как выпроваживание, мол, пора и честь знать, но слова Марка заводят, однако, совершенно в иную колею: — Жень… — он мнется, а с Кондратюком это случается нечасто, — ты же не можешь не знать, что происходит с Аней? — Не понимаю о чем речь, — конечно Женя понимает, он читал новости, другое дело, что ему больше нет до Щербаковой никакого дела. По крайней мере так он решил для себя. — Она в больнице, — в отличие от деликатного Марка Саша говорит все в лоб и по делу, — из-за анорексии. И ей нужна твоя помощь. Семененко выдаёт, пожалуй, самую нелепую реакцию в виде полуулыбки и нервного смешка: — О, ей нужна точно не моя помощь. И вы оба это знаете. — А чья? Даниила Марковича? — Трусова имя бывшего хореографа скорее выплёвывает, чем произносит, — ты предлагаешь нам на него полагаться? — Саша… — пытается встрять Марк. — А что Саша? Не штаб ли Тутберидзе переломал мою спину, что мне теперь всю жизнь мучаться, а? Никогда мне Глейхенгауз не нравился. Ты мне, Женя, конечно, тоже несильно нравишься, но… — Достаточно, — привычно спокойный голос Марка в миг становится отчужденно холодным по отношению к жене. Саша хмурит брови от негодования, но рот закрывает. В этот момент иллюзия того, что всем в семье Кондратюк заправляет женщина, рассеивается, являя Жене простую истину, что происходит это ровно до тех пор, пока Марк не устанет подыгрывать жене. У них скорее Саша — это непробиваемая голова, а Марк — очень гибкая шея, которая эту самую голову от всех бед старается увернуть. — Все нормально, — снисходительно усмехается Женя. Ему Сашина откровенность даже импонирует. В отличие от поданного ему чая. Марк несколько задумчиво проводит пальцами по отросшей щетине на подбородке и произносит: — За все эти годы я никогда тебя ни о чем не просил, ты знаешь, но сейчас я вынужден это сделать, потому что убеждён, что Ане поможешь только ты. У тебя есть для этого особые навыки и знания, в отличие от нас с Сашей. И я сам себе не прощу, если не сделаю ничего, чтобы помочь своей хорошей приятельнице побороть недуг. Поэтому и вынужден взывать сейчас к твоей совести, прося о помощи. И рассчитываю на то, что ты не откажешь. — А если откажу? — Женя будто проверяет насколько серьезен Марк в своих намерениях. — В таком случае я больше просьб не будет, как и моей поддержки. Евгений задумчиво мешает чай ложкой, смотря как чаинки медленно, но верно опускаются на дно, как и его задетая гордость. Кажется он слишком увлекся процессом, потому что Саша, не выдерживая, надавливает: — Дай сюда ложку. А то уже раздражаешь. Женя даже не сопротивляется, с Трусовой это опасно делать, она этой самой ложкой может и по лбу дать, если что: — Полагаю вопрос стоит ребром: либо я соглашаюсь и помогаю Ане, либо отказываюсь и теряю друга. Так? — уточняет Евгений. — Это вынужденная мера, — пожимает плечами Марк. — Родителям стоило подобрать тебе другое имя. Думаю Каин подошло тебе куда больше, — сарказм сочится из уст травматолога, — но раз уж другой альтернативы у меня нет, похоже я вынужден принять твое предложение. — Очень рад, — обнажив улыбку заключает Кондратюк. Однако, встретив хмурый взгляд Жени, добавляет, — прости, просто не могу сдержать эмоций. Евгений переводит взгляд на рыжеволосую красавицу, что стоит за спиной мужа. Саша не улыбается, но в её глазах читается удовлетворение исходом разговора. Женя замечает, что она на какое-то время даже забывает о больной спине. — Тогда поезжайте, — командует Трусова-Кондратюк. — А ты? — задает резонный вопрос Семененко. Саша такого подвоха явно не ожидала, и летящие вверх тонкие брови выдают её изумление: — Я за ребёнком должна смотреть. — Дело же не только в ребенке? — на этот раз давит уже травматолог. Фигуристка смотрит на Женю из подлобья своим испепеляющим взглядом, что способен сжечь заживо: — Не хочу я ехать. Неужели непонятно? — Думаешь я хочу ехать к женщине, что меня отвергла, причем дважды? — отвечает Евгений вопросом на вопрос. — Ты не понимаешь. У меня другое! Это раньше Семененко бы струсил, промолчал, постеснялся, а теперь уже его не взять такого рода манипуляцией: — Что другое? Ты до сих пор злишься на Аню за Пекин? Саша пилит его глазами за то, что он завёл запретный разговор: — Я никогда её за это не прощу. Слышишь, никогда. — Тебе и не надо её прощать, — говорит Женя нарочито спокойно, — ведь ты уже её простила. Это полностью выводит Александру из себя. У Трусовой огромные проблемы с принятием чужого мнения, особенно, если оно не совпадает с её собственным. А тут Женя не постеснялся сказать такое прямо ей в лоб. — Да иди ты, Семененко, — психует Саша и уходит в комнату, громко хлопнув за собой дверью. Только что обувшийся Марк тяжело вздыхает и осуждающе смотрит на Женю: — Ты же знаешь, что для неё это больная тема, — бубнит постановщик. — Знаю. Но ей надо поехать. В том числе для себя, — парирует Евгений, не желая отступать от задуманного. Если ехать, то всем вместе. Но Кондратюк уже не слушает, лишь отмахивается и идёт за Сашей. И как только у него терпения хватает на такую бескомпромиссную и капризную женщину? А Марк ещё с ней ребёнка завёл. Вот, что любовь творит. Супруги что-то обсуждают между собой за закрытыми дверьми на повышенных тонах, но Женя старается не вслушиваться. Ему становится даже несколько не по себе от того, что он становится причиной семейного раздора. — Так ты же сама хотела Ане помочь, — как бы Женя не отворачивался, слова Марка все же долетают до его ушей, — Сашенька, ну поехали, что ты уперлась? — Не поеду. Я же сказала. — Я тебя не понимаю. Столько лет прошло… Ну сколько можно злиться? — ласково интересуется Кондратюк. — Буду злиться сколько захочу. Может всю жизнь. А может больше. Буду лежать в гробу со своей этой грёбаной серебряной медалью и ненавидеть её, — Трусова это говорит с надрывом. Теперь, когда её старую мозоль расковыряли, оттуда потекли в разные стороны жгучие ручейки боли. — Ты, Саша, — голос Марка больше не нежен, — иногда нихера не ценишь то, что тебе дано. У тебя есть я, наш сын, миллионы поклонников по всему миру, ты даже в книгу рекордов Гиннесса занесена. А что есть у Ани? Золотая медаль, да. А еще развод за плечами и просаженное здоровье, как физическое, так и ментальное. И задай теперь сама себе вопрос «кто на самом деле выиграл в этой жизни»? Не хочешь ехать — да пожалуйста, сиди дома и тихо презирай тут всех. Мы с Женей вдвоём поедем. Закончив со своей речью, Марк выходит из комнаты, начиная нарочито медленно возиться со шнуровкой на обуви, изредка поглядывая на дверь. Судя по его действиям, этот ход он применял уже не раз. Долго ждать, впрочем, ему не приходится, Саша выходит сама, без чьей-либо помощи: — Что смотрите? — говорит она уязвленно двум мужчинам, что глядят на нее в упор, — я еду с вами. Только заедем сперва к маме, не хочу сына везти в больницу, нечего ему там делать. Они едут в эту областную больницу вечность. Или Жене так кажется. Марк будто на зло еле тащится на своей машине по трассе, развезенной от растаявшего снега. Везде сыро, мерзко и грязно, прям как у Жени на душе. Сейчас бы в Питер, тоже далеко не чистый в это время года, но такой родной. А не вот это всё. Выходя из автомобиля, Евгений пачкает брюки и матерится. То ли на погоду, то ли на себя. Обшарпанная больница с потрескавшейся побелкой отлично вписывается в апрельский антураж с его лужами и голыми деревьями. Женя подумывает о том, чтобы скурить сигарету, прежде, чем войти, но около стоящая молодая мама Трусова его порыв останавливает. Воздух в подмосковной больнице пронизан фенолом, хлоркой и безграничным людским несчастьем. Тут микробы не живут, не то, что люди с депрессивными расстройствами. Даже оптимистичный Марк в таком месте мрачнеет, хмуро оглядываясь по сторонам. Его цветастая водолазка явно выбивается из серой симфонии психиатрической больницы. Зато Женя здесь как рыба в воде — вот его вотчина, поливинилпирролидоновое царство. — Тут ужасно, — ворчит Саша, выдавая вслух все, что думает. — Я видел места и похуже, — не соглашается Евгений, прошедший сквозь огонь, воду и самые ужасные лечебные заведения страны. Бывших фигуристов долго мучают на входе и не хотят впускать. С посещениями здесь очень туго, как и с мозгами у персонала. К счастью кто-то из врачей узнает Сашу, и, когда Трусова чиркает на бумажке свой автограф, их провожают как почётных гостей: — Анечка у нас тут лежит, — заявляет грузная женщина, что работает в этом месте медсестрой. Первой в палату заходит Александра, затем Марк и, наконец, Евгений, что замыкает группу посещающих. В ужимистой комнате на одной из коек лежит бледнющая Аня в безразмерной флисовой толстовке, джинсах прямого кроя и очень тёплых шерстяных носках. За всей этой кипой одежды и не понять насколько все плохо, если не приглядываться к деталям. — Привет, — Марк берет разговор на себя и старается держаться бодрячком насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Аня все это время лежит лицом к стене, но голос Кондратюка заставляет её обернуться и вскочить с больничной койки. — Привет, — она пытается мягко улыбнуться, но выходит как-то кривовато, когда её глаза натыкаются сначала на Женю, а потом на Сашу, — не ожидала увидеть здесь...вас. — Я тоже не ожидала, что приеду сюда, — заявляет Трусова с порога, — но обстоятельства заставили, — говоря последние слова, она угрожающе смотрит на мужа. — Ты не обязана была приезжать, — устало выдыхает Аня. Нарисованные медведи на флисовой кофте Щербаковой вкупе с её аномальной худобой создают картину того, что на койке лежит девочка, а не зрелая девушка. На ее фоне даже Саша выглядит несколько округлившейся и до неприличия взрослой. Все, что осталось от прежней Ани — лишь большие преданные глаза и чуть вздернутый нос. — Не должна была приезжать? — переспрашивает Саша, щеки которой наливаются кровью с молоком, — а кто должен был? Твой ненаглядный Глейхенгауз? Или Тутберидзе? Что-то я их здесь не вижу. — Они, скорее всего, сейчас все заняты…у них всегда много работы, ты же сама знаешь, — отмахивается Аня. — Когда? В конце апреля? Когда все основные турниры завершены? Ты сама-то слышишь, что говоришь? — упорно возражает Саша. От этой перебранки Марк неловко ерзает на стуле и пытается снова наладить разговор: — Ань, Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — уклончиво отвечает Щербакова. На это Саша лишь закатывает глаза, но в диалог на этот раз не встрявает. — А врачи как к тебе относятся? — не отступает с вопросами хореограф-постановщик. — Хорошо. Уделяют мне много времени, мы часто разговариваем, они сейчас рассматривают варианты моего лечения, — отвечает Щербакова потирая хрупкие плечи. Женя все это время молча всматривается то ли в Аню, то ли в больничное окно позади девушки. Слыша ответ Щербаковой, он лишь недовольно вздыхает, и все находящиеся в палате невольно переключают свое внимание на него: — А что там у тебя поддето под джинсами? — интересуется Евгений вместо приветствия. Фигуристка приглаживает края ткани, проверяя не выбилось ли чего и, наконец, выдает: — Леггинсы. Анина кожа настолько бледная и сухая, что даже серые стены палаты на её фоне смотрятся живее. Тело, очевидно, совсем перестало ее греть, и от того даже в хорошо отаплиевом помещении она одета по-зимнему утеплённо. — Сразу видно сколько внимания тебе здесь уделяют, раз у тебя джинсы без леггинсов не держатся, — ворчит Женя. — Мм… — она немного медлит перед ответом, будто взвешивая стоит ли говорить или нет, но все же продолжает, — хочешь знать правду, Женя? А мне так нравится. Нравится, что с каждым днем джинсы становятся все больше. Нравится мой плоский живот, нравятся узкие бедра, нравятся аккуратные руки. Ни грамма лишнего жира. Саша, глядит на бывшую соперницу взглядом, полным изумления. Даже Марк слегка хмурится, слыша такое от Олимпийской чемпионки. — Я так понимаю все это ты с собой сделала для возвращения в профессиональный спорт? — продолжает задавать вопросы Евгений. Аня кратко кивает головой: — Я восстановила четверной флип. И даже начала прыгать четверной лутц. Но держать форму, когда тебе уже почти тридцать не так-то и легко. Иногда хочется вкусно покушать, иногда идёт гормональный сбой, и вес неуклонно идет вверх. — Только не говори, что ты начала пить таблетки для похудения, — качает головой Трусова. Щербакова молчит, и по этой всепоглощающей тишине все понимают, что это значит. — Что именно ты начала принимать? — интересуется Семененко. — Бисакодил. Это такое средство… — Слабительное, — отмечает травматолог вслух. — Да, — кивает Анна. — И до скольки таблеток в сутки ты дошла? — уточняет Евгений. — До сорока. Там нельзя понижать дозу, если ты хочешь сохранить эффект. Марк все это время сидит тихо, лишь вслушивается в эту переброску мужских и женских слов. Но когда слышит чудовищное «сорок» от Ани, то его рот непроизвольно перекашивает. Он смотрит на спокойное лицо Жени и не понимает, как можно слушать такое и даже бровью не повести. Если бы с его Сашенькой…то он бы уже с ума сошёл. Нет, ему даже от мыслей об этом не по себе. — Что же случилось потом? — продолжает Женя. — Мама заметила, как я употребляю таблетки. Ну и после этого я оказалась здесь, — голос Ани по-прежнему спокоен. Саша медленно сползает по стулу, хватаясь за голову. Больше на её лице не играет тщеславие. Она смотрит на Аню то ли с волнением, то ли с сочувствием. Когда рука Марка осторожно накрывает Сашину ладонь, она крепко её сжимает. Она и подумать не могла, что видеть Аню такой разбитой будет так больно. Никакие они больше не соперницы, перед Трусовой сейчас просто больной разбитый человек, который изморил себя голодом ради призрачной мечты снова стать чемпионкой. И это так напоминает её саму. Если бы не Марк, то вот тут, на этой старенькой потертой койке, могла бы лежать она. Саша трогает свой изрядно поплотневший после родов живот, и думает, что вот так куда уж лучше, чем у Ани. Евгений по итогу их разговора с Аней лишь кратко замечает: — Ну эффект твоих стараний, скажем так, на лицо. Ты сама сейчас чего хочешь? — Выйти отсюда и пойти на каток. Но для того, чтобы меня отсюда меня выписали мне нужно набрать хотя бы три килограмма. Такой у меня с мамой договор, — откликается Щербакова. — Могу тебе в этом помочь, — уверяет Женя, — но с двумя условиями. Первое, ты больше никогда не вернешься к препаратам для похудения. Второе, ты поедешь со мной в Питер, я договорюсь, и тебя там положат в одну из лучших психиатрических клиник России. — Поехать в Петербург? — переспрашивает Анна, — но мне и здесь довольно неплохо… — Какая же ты терпила, Щербакова, — Саша раздражается с каждой минутой все больше, — ты здесь помереть хочешь? — А какой смысл в моей жизни? — Анины слова звучат как выстрел. В палате раздаётся громкий хлопок от пощечины. Даже Женя вздрагивает от такого. Аня лишь молча потирает щеку, а Саша встряхивает руку и практически срывается на крик: — Дура! Ты же Олимпийская чемпионка! Я тебе завидовала все это время, потому что тебе доставалось почти все, о чем мечтала я! Все первые места, лучшие роли в шоу. Поэтому не говори мне, что в твоей жизни нет смысла. Да в ней смысла больше, чем у миллионов других людей! Только они преодолевают себя каждый хренов день, а ты сдалась. Ты бы столько ещё могла дать фигурному катанию, но вместо этого ты лежишь тут и потакаешь своим тараканам. Не расстраивай меня, Щербакова. Езжай в Питер и борись. Борись каждый день как последний. Борись, даже если даже не видишь смысла. Может сегодня его и нет, но завтра или послезавтра он обязательно появится. Докажи всем, что ты настоящая чемпионка, — Саша нервозно дышит после всего сказанного и смотрит в упор на Аню. — Ладно, — кивает Щербакова, — Женя, я согласна на твои условия. — Хорошо, — отвечает Женя. Дай мне немного времени, чтобы обо всем договориться. Я сам тебе позвоню. — Чуть не забыл, — шуршит Кондратюк пакетами, — мы же фрукты тебе привезли: ну яблочки, груши, мандаринки и все такое… — Спасибо, — скромничает Аня. У Саши телефон трезвонит слишком громко, нарушая спокойствие всего этажа. — Да, мы уже все, — репортирует Трусова, кладя трубку, — ну, что собираемся? — спрашивает, глядя на мужчин. На что Марк послушно кивает, а Женя лишь равнодушно вздергивает плечами. — До встречи, — кивает пациентке Женя прежде, чем уйти. — До встречи, — вторит Аня. Саша уходит из палаты последней, бросая напоследок: — Ты извини…ну за то, что ударила. Ответ Ани она уже не слышит. Когда они с Марком выходят из палаты, то Сашины глаза наливаются слезами. Её прямо размазывает по стенке от переизбытка эмоций. Она не жалеет свой дорогущий красный плащ и обтирает им больничный пол, на который оседает. — Сейчас я…просто не думала, что вот так… — она с трудом говорит сквозь всхипывания. — Моя хорошая, — садясь рядом с супругой на колени, Марк мягко целует её в макушку, — все хорошо, слышишь, я рядом, успокойся. — Мне никто не звонил, — признается Саша сквозь рыдания, — никто…это я сама себе…будильник включила. — Я знаю, — нежно шепчет Марк ей на ухо, — ты у меня такая сильная. — Потому что…я больше не могла…держать в себе. Евгений держится от влюблённой пары чуть поодаль, стараясь не отсвечивать. Сейчас определённо лучшее время, чтобы уйти по-английски, что он и делает. Спускаясь по ступеням он задаётся вопросом, что Бог, если он есть конечно, явно посмеялся, дав Александре — самой отважной девушке из всех, что он знает столь неподходящую фамилию. Женя знал еще тогда, в квартире у Кондратюков, что только Саша сможет уговорить Аню поехать, и она это сделала. Вот так по-своему, с подковыркой и даже некоторой издевкой, но сделала. Потому что боится потерять. Только сейчас, проведя рукой по перилам, Евгений замечает, как трясет его пальцы. Его ладони потеют, а ноги подкашиваются. Он со всей силы хватается за железные прутья, чтобы не свалиться вниз. Винтовая лестница начинает кружиться как карусель, а вместе с ней и Женина голова. Травматолог и сам, кажется, не замечает, как пара соленых капель скатываются по его тёмному пальто. Должно быть потолок подтекает. Ужасная больница, Трусова была права. В его мыслях все еще всплывают дурацкие медведи с кофты Ани, расчёска с целыми прядями волос, что Женя так некстати обнаружил и таблетки, приклеенные под кроватью. Одна из пилюль предательски отвалилась, когда Саша дала пощечину Ане. Койка, в тот момент, видимо, хорошенько дернулась, а вместе с ней и таблетка. Сейчас Женя даже жалеет, что его глаза, в силу профессии, замечают слишком много. Он лучше всех понимает, что Анна не изменится сама. Ни за что. И Женю аж колотит от страха, что он может не успеть. Что к тому моменту, когда он все организует спасать будет уже некого. Только эти несчастные медведи и останутся от Ани. А он что же, получается ничего не сделал? Для чего он тогда как проклятый учился на врача? Чтобы вот так собственноручно просрать единственную любовь в жизни? — Ну уж нет! Ни за что, — вырывается из Жени, и он мчит со всех ног обратно в палату как обезумевший, превозмогая боль и головокружение. Перескакивая через перила, как подросток, проносясь вихрем мимо Саши с Марком, врываясь в палату и кидаясь обескураженной Ане куда-то в ноги он молит, как никогда в жизни: — Пообещай, что дождёшься меня. Иначе я никогда себе не прощу! Аня смущена и совсем-совсем растеряна, но отвечает: — Обещаю, — она тепло улыбается, глядя его по светлым волосам. Он смотрит на неё снизу вверх будто ища подвоха, как он привык, но не находит, — я буду ждать сколько нужно, — её слова ласкают его слух, и, обессиленный, он вкладывает свою голову на её костлявые колени. Он так устал. От всего. Он ведь тоже не каменный. Поэтому, хотя бы на миг, так приятно ощутить блаженство покоя.