Под надзором

У Торреса всегда были очень внимательные к деталям родители. Они были мелочные, очень навязчивые и не любили некомпетентность. Как же они удивились, когда узнали, что их невероятный, самый любимый, лучший и что ни на есть идеальный сын связался с таким человеком, как Хитклифф? Тихий, невзрачный, люди его не замечают, никто даже не знал о его существование, пока сам Цезарь не обратил на него внимание. Родители были злы. Злы и это отражалось на сыне. Он становился с каждым днем все более нервным и нервным, все чаще уходил куда-то подальше от компаний, чтобы заглушить свою боль, но перед ним появлялся Марк. Марк же ни о чем из этого не знал, но он догадывался. Все-таки, он не совсем тупой. Даже сейчас. Они оба стоят где-то в стороне, пока Торрес бросает косой взгляд на появившегося вдали высокого мужчину — телохранитель, которого наняли родители. Раздражает. Толком даже не уединиться с Хитклиффом. Хотя бы немного побыть вместе. Неужели он о слишком многом просит? Цезарь не терпит нарушения личного пространства, поэтому залетая за ближайший угол библиотеки, он прижимает Марка к стене, закрывая рот друга своей рукой, пока второй ногой он упирается практически в пах Хитклиффа, чтобы тот не дернулся. Мужчина-телохранитель медленно проходит мимо, у Цезаря же, как камень с души свалился, успокоился он достаточно быстро, однако нескромность всей ситуации он заметил, лишь когда взгляд упал на того, кого он прижал к себе, дрожащего на сдвинутых коленях, лишь бы не упасть от всей паранойи и смущения. Да. Точно. Марк подобного не терпит даже со стороны Торреса. Однако, кто сказал, что он собирается с ним церемониться? Полупустая библиотека, где единственное, что есть для нарушения покоя — это исчисляемое количество читателей и разных людей. Поэтому он спокойно молчит, рассматривая смущенное лицо того, а после аккуратно и мягко прижимается к пухлым губам. Такие мягкие и желанные. Словно в голову наркотик ударил. Он так спокойно прижимается к ним, а Хитклифф в ответ краснеет и тоже тянется в ответ, обхватывая за шею Торреса, лишь плотнее утыкая, приближая к себе. Его сердце трепещет, когда он понимает, что вот-вот уже сойдет с ума от той нежности, которую получает от Цезаря. Ах… Да, видимо, забыли упомянуть. Цезарь и Марк пара.

***

Родители оставили своего ребенка прямо за столом, дали ему кучу заданий, связанных с экономикой их предприятия, а сами стали наблюдать, изредка заглядывая к нему, чтобы увидеть, как идет прогресс. Подобные действия со стороны родителей были нормой, даже сам Торрес начал думать, что так оно и должно быть, но, будем честны, на подсознательном уровне он понимал, что это совсем не так. Однако… Разве будет он заниматься делами, когда к нему в гости пришел Хитклифф? Сидит он уже тут минут пять, нежась головой на коленках Торреса, пока сам находится под столом, в очень неудобном положении, но если хозяин позвал свою собачку, то она моментально должна прийти. Поэтому Марк тут, прямо в ногах Цезаря, тихо мурлычет, будто бы норовиться вырвать из него стоны удовольствия. Какой же он очаровательный, мягкий и пушистый. Вот бы показать ему все те ужасы мира, которые тот никогда в жизни не видел. Будем честны — он прекрасен. Этот ребенок, который так пугливо относится ко всему, но к Торресу тянется, как к последнему спасению, как к якорю, как к мачте во время шторма. Хитклифф наблюдает за локтями Цезаря. Он что-то усердно пишет. Он так много работает, чтобы у них было время побыть вместе. Марк тихо выдыхает в пах Торреса, зарываясь туда носом, будто бы в воду и тихо булькает. Это длится недолго, ведь тот, кто сидит за столом, тут же отстраняет его за пушистые темные пряди, недовольно хмурясь. — Тш. Тебя увидят, — нет, на самом деле, ему плевать, что их увидят. Стояк между ног, но вот Торрес не готов заниматься подобным прямо в кабинете его отца. Тот непонимающе хлопает глазами, а когда до него доходит суть всех слов, то он тут же расплывается в кривой улыбке, прижимаясь губами к выпирающему бугорку, на что чуть не получает пощечину, но дверь вовремя скрипит, и внутрь заходит отец. Цезаря будто дрожью пробило. Он тут же неуверенно глянул на своего родича, пока Марк немного поерзал на месте и принялся тихо-тихо расстегивать ширинку штанов, как обычно. — Ты долго собираешься ломаться над этой работой? В твои годы я решал все за две минуты, — кряхтит отец, недовольно хмурясь, сводя брови к переносице и готовясь уже начать говорить о бездарности своего сына, а после уже его восхвалять. — Я практически кончил со всеми… — Закончил, Цезарь. Не делай таких позорных ошибок, — тот не успевает договорить эту фразу, как член Торреса уже полностью оказался во рту у Марка, совершенно неслышно проглотившего его глубже обычного, от чего тот тут же уперся в нутро. Цезарь кое-как сдерживал хоть какие-либо вздохи, наблюдая за отцом и прикусив нижнюю губу. — Да… Конечно, прости меня, я больше такой ошибки не повторю. Обещаю… Я могу продолжить работу? — он пытался делать максимально незначительные паузы, лишь бы отец не услышал его стонов и мычания. Стыдно. Но Хитклифф не собирается останавливаться, проводя языком вдоль мягкой головки, щекоча немного уретру и, будто обгладывая каждую венку, прижимался поплотнее к желанному органу. В глазах витали сердечки. — Не разочаруй меня, — отец развернулся и наконец-то покинул комнату, но Торрес позволил себе тихо простонать от теплого и невероятно мягкого языка Марка лишь через пару мгновений, когда точно убедился, что родитель ушел. — С-Сука, бля-ять… М-Марк, ты сумасшедший… — Цезарь закатил глаза от нескончаемого удовольствия, которое приносил Хитклифф из раза в раз, беря член глубже. Крыша уже едет, когда тот проходит так близко к яйцам, переминая их аккуратно в свободной, теплой ладони. Долго такое действие не длилось и в момент, когда Марк ласкал член Торреса снизу, обтирая его немного об свою щеку, выплеснулась та самая невероятная и желанная сперма, которую тот не успел поймать всю, но собрал максимум, тут ж проглотив. На пальцах была непривычная, вязкая и столь приятная жижа, которую тот слизывал еще пару мгновений после того, как кульминация кончилась. Цезарь же обессиленно лежал на своих бумажках, целиком и полностью покрытых слюной от перевозбуждения.

Он ему это припомнит.