Под надзором

Тусовки, которые посещали Торрес и Марк, были зачастую обычными и не особо интересными. Будем честны, ждали там только Цезаря, а Хитклиффа тащил насильно первый, от чего тому оставалось лишь изредка подавать голос и стоять за его спиной. Все ведь ждали великого и непревзойденного Торреса, популярную шишку в этом округе. Каждый слышал его имя и вертел на устах. Серьезно, люди, которые не слышали о нем, либо в свет не выходили очень давно, либо вовсе только родились! Каждый знал о его существование. Буквально каждый хотел с ним быть друзьями. Богатый, харизматичный, добрый, мягкий и пушистый — мечта любой девушки, так еще и с иголочки всегда одет… Ну не красота ли? Ходячий памятник старинной моде и досовременным манерам. В хорошем плане, конечно. Даже сейчас они стоят на этой скучной вечеринке вдвоем. У Марка… Была небольшая травма. И она была связана с его сексуальной жизнью. Цезарь знал о ней, но относился к этому понимающе. Хитклиффа можно было сравнить с… Нимфоманом. При любом удобном случае, в любой ситуации, даже в туалете вдвоем, он тянулся к его члену и хотел его совратить. От методов соблазнения до насильственных, но никто об этом, конечно, не знал. Торрес был не против. Поэтому таскал его везде с собой, чтобы удовлетворить потребность парня, который постоянно желает трахаться, как псина, и никто другой к ним не пришел. Возможно, Цезарь ревновал. «Если не мне, значит никому». Можно ли назвать это эгоизмом? Наверное. Даже сейчас младший стоит рядом и переминяется с ноги на ногу, но не потому что у него что-то болит, или он очень сильно хочет уйти, нет. Причина крылась совершенно в другом. В небольшом пультике, который Цезарь держал у себя в руках, иногда переключая скорость. Маленький-маленький и очень неудобный вибратор, который располагался глубоко в нутре заставлял Хитклиффа кое-как сдерживать стоны, потому что от такой скорости он дошел чуть ли не до простаты, а вытащить за ту ниточку, которую присобачил Цезарь будет очень проблематично. Все-таки Торрес щадит бедного Марка, который уже краснеет во всю, закрывая свое лицо и пытаясь на сгибающихся ногах пройти в туалет, дабы избавиться от этого. Рукой он опирается на стену, но старший его вовремя хватает за запястье и плотно прижимает лицом к ней. Хитклифф сипит, ведь между ног, откуда уже значительно течет предэякулят вместе со спермой, капающий с ануса лубрикант, пропитавший черные джинсы полностью, сводит с ума, а тут еще и коленку уперли прямо туда. — Хей, я разрешал тебе уходить? — их отношения нельзя назвать токсичным. Просто Цезарь жуткий фетишист, который обожает смотреть за Марком, текущим, как сучка, от одних пальцев под действием виагры или за тем, как его член дергается во время стимуляции ануса, смотреть на сжимающийся анал, за каждой трещинкой на нем, за розоватым проходом, который всасывает огромный член Торреса, как чупа-чупс и пульсирующие стенки внутри не хотят выпускать его, когда он входит все глубже и глубже, дробя внутренности. — Цеза-арь… — Марк уже открыто стонет. На вечеринке они стоят в самом углу, все пьяные, покрытые мочой, алкоголем и наркотой. Хитклифф не любит этот запах, во время их секса он всегда против употребления наркотиков и спиртного, а Цезарь уважает его решение. Иногда. Как хорошо, что они находятся в забвение, никто на них не обращает внимание, но Торрес же не собирается ебаться с ним в открытую у стены, пока тут куча людей, верно? — Завались, сучка, — он не терпит, когда Хитклифф так открыто стонет, каждый может услышать этот блядский и мягкий голосок. Его это раздражает, бесит, выводит из себя. Он медленно стягивает его штаны, упирая лицом в угол несчастного нимфомана, пока тот давится уже своей слюной, без смущения падающей на землю. Его ноги дрожат, член пульсирует. Он проиграл спор Торресу намеренно, и тот придумал не самое унизительное, но и не самое приятное занятие — сходить на вечеринку с вибратором в заднице и без белья и до конца вечеринки не кончать. Хорошо хоть не с юбкой. О Боже, как же Марк трепещет, когда Торрес становится таким вульгарным, когда от него, как от по-настоящему зрелого и доброго человека, ничего не остается, когда он со всей силы вжимает за вырванные волосы Марка в постель, въебывает его круглосуточно в нее, заполняет внутренности своей спермой до момента, пока анус сам не начнет выталкивать ее, пока она не начнет течь по пухлым ляжкам, покрывая все собой. Руки трясутся от такого вожделения, поэтому он послушно замолкает и трется бедрами об пах Торреса, умоляя хоть немного успокоить этот жар. Тот хмурится, осматриваясь по сторонам. Никого. Точнее, никто не смотрит, кто-то уже во всю трахается на диване, громко стонет, так громко, что он даже не слышит Хитклиффа. Раздражает. Он наблюдает за ягодицами, так сексуально скользящими вдоль паха, но нет. Марк не справился со своей задачей, он не дотерпел до конца вечеринки и кончил, поэтому его нужно наказать за это. Черные джинсы слетают по ногам вниз, а в глубине ануса проникают два пальца, до боли разводящие плотно прилегающие стенки, немного щекоча и царапая внутри ногтями. По члену снова течет предэякулят, он трясется, словно Марк вот-вот будет готов кончить только от анальной стимуляции. Он закрывает свой рот двумя руками, слюнявя стену, закрывая глаза и жмуря их, словно с ума сойдет. Голодный взгляд Торреса врезается прямо в выгибающую спину под серой кофтой, на распушившиеся волосы, которые, как у псины, встали дыбом, на дрожащие руки, сдирающие до крови пальцы и сжимающиеся в кулаки, когда его сильнее и грубее жмут к стене. Когда же пальцы выходит, а Цезарь хватает аппарат за «хвостик», начиная вытягивать его, как можно быстрее, то Хитклифф чуть ли не сползает по стенке на колени, сбито и громко дыша, изредка мыча. Торресу это не нравится. Его не устраивает подобный ответ со стороны своей псины, поэтому он резко вздымает его пояс, заставив его выпятить зад и грубо, глубоко, до самой простаты входя своим вставшим членом. Все-таки сегодня он примет его. Марк уже не может сдерживаться, громкие стоны не утихают, прикушенный палец с отпечатками от зубов, не помогал, он лишь мог судорожно выдыхать и вдыхать горячий воздух, пока по щекам течет соленая вода от слез, а губы расплываются в неведомой ранее улыбке блаженства, поехавшего удовольствия. Он из последних сил прижимается плотнее к органу, от чего на животе образуется небольшой бугорок. Хитклифф плачет. Неясно от чего, от боли, унижения, от того, что кто-то продолбил ему весь анус и дошел до прямой кишки или от дикого желания получить сперму прямо туда, а после бояться сходить в туалет, чтобы потерять это семя. Он дрожит, а Торрес беспощадно долбит его, разнося бугристый анальный проход в клочья до момента, пока по ногам не начнет течь алая жидкость, но Марк не просит остановиться, он лишь закусывает губу, закатывая глаза. Он умоляет продолжать разъебывать его, продолжать любить и войти глубже. Люди уже оторвались от наркоты, своего секса, наблюдая за ними. Хитклиффу и Цезарю абсолютно все равно, что на них смотрят. Оба прямо сейчас просто хотят получать от друг друга блядства, заразить друг друга, а потом уже вырубиться, в судорогах вспоминая об произошедшем этой ночью. Младший уже теряет сознание от боли и усталости, как Торрес хватает его за шкирку и притягивает к себе, заставляя член немного выйти из нутра, тут же касаясь мягких губ, покрытых слюной и немного кровью, слишком сильно он их искусал, сдерживая себя. Несмотря на всю атмосферу поцелуи Цезаря были… Были самыми нежными. Их можно было сравнить с бабочками, которые без задней мысли собираются на поле, переносят пыльцу. Марк любил его за это. На секунду мысли даже заполнились не одним органом, который так нещадно дробил внутренности бедного, а даже… Искренней любовью? Однако этот короткий перерыв резко заканчивается, когда орган снова входит глубже положенного и глаза закатываются. Короткая пауза и внутри ощущается невероятная заполненность. Хитклифф дрожит, а после падает на грудь Торреса спиной. Все-таки вырубился. Это был, к слову, первый раз, когда они кончили одновременно. Обои от спермы никто так и не отмыл. Может, Марк и получил невероятное удовольствие от этого, но каждый подобный приход может означать лишь одно — его травма все сильнее прогрессирует. А Цезарь не против. Зачем ее прорабатывать, если в ней столько всего хорошего? Круглосуточный, незабываемый секс, огромное количество любви… Несмотря на все осуждающие взгляды, они уснули вдвоем в одной кровати в обнимку. Торрес тихо шептал все самое-самое хорошее на ухо Марка, чтобы он снова не проснулся от жуткого кошмара. Лишь бы спал хорошо…