До рези в прессе

Как колонизаторы проходят по африканским саваннам и разграничивают, делят между собой кварталы земли богов с пальцами-вилками, с сердцами-кинжалами и толстыми спинами, — так вспоминается: мальчики играют в песочнице, вместо кубических пластиковых фигурок поддернутый сенсорной пленкой воздух, — режет глаза, режет слова, и отбрасывает мелкие грабельки, Коул разрывается. Ему нравится и перебирать воздушную клавиатуру, считывать коды, писать простое, прыгающее, пиксельное, — этому даже не учат, это врастает в цепкие ручки безвозвратно, воздушно, от одной большой головы через два вдоха к другой. И плавать, шагать по каменистому дну, до рези в прессе, по водоворотам и илистым расщелинам в океано-прудовой стране у дома. И в бассейной, вычищенной до хлорного блеска, — вода топит ноги, как сахар, как свечи, границы дорожек пластиковыми клешнями защипывают ладони, строгий тренер подгоняет, — вставать на дно только после синего, — спасительного, дышащего, — кафеля, и ни дополнительного толчка, ни медленного вздоха, только плыви, плыви вперёд. Мальчишки отражаются в пыльном стеклопакете, а бассейн давно закрыт, — ломкими локтями о бортик и тренеров прогонят взашей, — или разберут на тириум и блоки, Хэнк отчего-то совсем не помнит, что в них главенствует, — несгибаемая строгость или тростинка юмора, живности, прыткости, — у Коннора тростник перерастает в плотный бамбуковый шест, он возится с тыквой. Хэнк когда-то тоже вырезает классическую улыбочку Джека, и свечка-шашечка внутри, и голова без семечек, — Коул любит рыже-черное, страшно-смешное больше собственных юбилеев и обычных дней рождений, больше рождественских носков, пасхальных наклеек на яйцах. Может, немного меньше, чем заспанные послеболезненные дни, когда сироп сладок, свет не жжёт глаза, а вместо забивающего, тягучего, учебно-занятого засвеченный воздух, — и собирать конструктор, отгоняя полного сил Сумо. У Коула костюм с плотными фосфоресцирующими наклейками, — танцующий кривозубый скелет, — и мешок шелестит чёрным бархатом. Коул знает всех, — ведьм, пауков, Люциферов, пару Вельзевулов, астрономов в мантиях с фоамирановыми звёздами и андроидов, тогда костюмы ещё ужимающе-серые, детям в них неудобно — сплошная змеиная кожа, — ни надписей, ни зажимов для галстуков. Странные девочки, обветренные рты, скулы в грязи, растянутые мальчишки с вытаращенными коленками плотно закручиваются в банку-хранилку, — целая коллекция бессонных, светящихся поздним фиолетовым ночей. В сыплющейся серости греет кружку «думательное» какао по утрам, перед дошкольными занятиями, — Коул и следопыт, и сыщик, он вырастет весь в отца, — до прыткого неба, до тяжёлых ремней и жилетов с кобурой, до победных портретов в рамках департаментов, — вытянется, окрепнет спина, и Коул сожмёт в кулаке облака, — а сейчас только ручку кружки с Сантой. Пока Санта расчёсывает бороду и румянит нос, — отыскивать детали конструктора под склизким снегом, загрызенный до удушения мячик Сумо и, — не в родном дворе, а в вылизанном, пришкольном, с подрезанными перемерзшими кустарниками, — тряпичную куклу, за дикий рёв и водянистые голубые глаза, — Хэнк готов свить Коулу святой лавр: кукла с щербинками на пуговичных глазах не стоит резного ора и медленно, по капле седеющих волос учителей. Коул это и до — предвкушать, предсказывать, пробовать на вкус, — запах молока, кипяченной воды, пенных ванн, маленьких плавок и теплых пижам, это разделывать на кусочки поменьше и дуть, вытирать йогуртовый рот, обтряхивать сопливый нос, «не ори здесь», «не трогай это», «не ходи туда». И до хрящиков выстроенный режим ломается хрусткими чертовыми косточками, — по затемнённым улицам на вальсирующем самокате со скрипящем колесом, — потом по ржавым ступням старых мостов, — и в песчаную гальку. Мокрые детские волосы, — ситец, и грозные седины всезнающего, всемогущего отца. И после мир перечёркивает огромное бардовое тире, всё превращается в пюре: комковатая картошка, скисшее в кефир молоко, Хэнк ломается не в больничном спиртовом растворе, не в душном департаментском стекле, а в супермаркетах холодильниках, — прилавки-приправки и кислые мармеладки. Разламывается среди замороженных куриных ножек, — никто теперь не скажет «фу» на варёную кожицу, никто не будет закатываться до слёзных ванн из-за мороженого, никого не вырвет, — первое плавательное соревнование, бассейн злится прожекторами, тренерскими глазками, — варёным яйцом. Никто не проплывёт быстрее самого длинного мальчишки, никто не станет хрипеть с простудой под пухом и лекарственным духом, под кроватью оказывается машинка, — её закатывают не юркие пальцы, а любопытный нос Сумо. Хочется вырвать, вырезать, выбрать, — острыми пантомимными ножницами в метр, в три длинной, — выколоть пластиковые глазки, они ещё без колкой зелены или мягкого мёда, чисто чёрные, вокруг белое, а не голубоватое. Выпотрошить, раскусить, свернуть шею рулевому колесу, — в гулком пустом доме хрустит завтраком только Сумо, и солоноватой жижей, — алюминиевые банки. Отщипывают маленькие сердечки-крышечки, рвут бока пачки чипсов, Хэнк топит скребущих сердце котят, — полтора года не садится в быстрейшие гусеничные автобусы, два за хлипкую, родную, бензиновую, с бровями-окурками, машину. Коул и Коннор сливаются в попугайское «ко» — это и тепло птицы Ара, и влажность жестколиственных джунглей, и странный привкус кокосового молока, — «нужно заботиться о своём здоровье, лейтенант!» — мягко, сахарно и пустынно пахнут внутренности светильника, Коннор учится делать из жёсткой тыквы податливое пюре, его — в пышное тесто, и запекаются кексы, вафли, масляные рогалики, — «будто это не вредно!», — Коннор покачивает ухмылку на плечах, — «раз в год можно». Дети в костюмах, или в протёртых на бедрах школьных брюках чаще дразнят, — седой и пьяный обрастает званием старика и сотнями тысяч легенд: и дом его — гора, а пёс — тайный дракон, они сторожат не принцессу, — принца, — а священную память о нём. До кислотных брызг перед лицом страшно, — три раза постучать в окно, дёрнуть ручку за дверь, — а вдруг магического кота за хвост, он развернётся, улыбнется, и ударит чеширским огнём, — дети уносят ноги, расставляют руки, и берегут головы: хоть старик с горы не бросается за ними, ни грозится спустить дракона, лениво бегающего за мячиком и уже не меняющего шкуру. Но Коннор то миловиден, — и с гирляндами из вырванных зубов, рассаживающий подружек гномов в фетровых, похожих на мастику, платьицах, — грязно-пурпурных, как кровь водосточных крыс, — и в новой униформе, и в домашнем, клетчатом, передник с жёлтым медведем, — когда маленькая пчёлка стучит в дверь и неуверенно картавит «trick or treat!»: полосатое платьице, белые колготки, черные туфли, — несчастные жертвы пыльных дорог, — на светлой голове жёлтый обруч с накрученной длинной проволокой, на концах, — помпоны-глаза, отчего-то голубые, огромные, прыгающие, достают до второго этажа, до конца кислородной прослойки, до сырной луны, — у Коннора разъезжается оптика, а Хэнк хмыкает. У пчёлки обветрен рот, рыхлые губы с кровавым надкусом, следы земляных синяков под воротом, пегие ресницы не гасят неоновость глаз, и друзья-шмели таятся в кустах. Пчёлка невысокая, робеющая, почти тающая, отчего-то знакомая, и прыгающие глаза на ободке, — глядят то сверху, то снизу, клацают, — отвалятся вместе с тонкой шеей или она надломится первой? Коннор отсыпает в прозрачный пакет конфет, угощает булочкой: друзья-шмели ни за что не берут, подбирают жала и улепетывают прочь, хватит с нас легенд и проверок на храбрость, пчёлка же не отказывается, — оставляет призрака лягушачьей улыбки и перебегает через дорогу, хрустя рогаликом. После пчёлки прибегают вампиры: помладше бумажные, дети Тима Бёртона — в мультипликационно-кукольном течёт светло-голубая, свежая кровь, — а те, что постарше, кудрявые Лестаты: острозубые рапиры с мятостью фольги, кружевные жабо и розовая помадовая кровь на рукавах-лотосах: один не разговорчив и кого-то ищет в толпе, — но не вся улица-змея ярая поклонница легенд о горах и огромных огненных ящерах. Сумо облизывает ладони и любопытные носы, он устаёт первым и заходит в прохладную тишину дома, — дракон отошёл копить огонь, остудить пасть. Самый страшный монстр, самый черный приметный кот перебегает дорогу: детская толпа, как ступить с тихого моста в морские водоросли, — тут и жизнь, и Коннор шутит — дети смеются, искренне, не выдавливают смеющуюся пасту, — самый большой пчелиный рот больше всех в шоколаде, — Хэнк смутно припоминает: бассейн, соревнования, раздражённый нос, засушенная до белизны кожа, — а может, что-то позже, или раньше, затерянное в пришкольных дворах. Коннор садится на перила крыльца, пчёлка рядом, остальные вокруг, — и рассказывает про древних ацтеков, клинопись, как по Персефоне тоскует мать, это тоска рубит адский огонь на мелкие льдинки, про жильцов из песчаника с желчными конусами, синими стеклянными шарами внутри, как дирижабли спускают верёвочные лестницы, а Лондон укрывается в шарф из смога. Истории истончаются, — река меняет течение, — толпа расходится, получив конфеты и облизываясь от россказней, Хэнк хмыкает Лестату в след: «натурально», в ответ блестят снежные клыки. Коннор вежливо пожимает плечами, — погасшие свечи оставляют улиточные следы, по вечеру ползут звёзды, мелкой мышью струится джаз, ворочает лысоватым хвостиком, — по седым от муки пальцам, по коробам сластей и громких обёрток, — Сумо ворожит ушами над хрупким сном. У Коннора по глазам переливается нежность мёда и крепость дорогих конфет, — и грубость щёк, и гладкость ресниц, — губы сжимают смешинку, Хэнк закрывает глаза, открывает рот, Коннор почти не шуршит фантиком, — перебрасывает глазированный куб. Он никогда не проверяет, не пробует — там же только сахарное масло и пара слоёв, — тысяч, миллионов, мириад, — красителей и консервантов, удерживающих вкус тисков. Хэнк раскусывает, до слома столетних пломб, — «пряный мартини, ну, знаешь, как роза тает в облаке, до крови» — Коннор чувствует, как клокочет смех, как губы кривятся в улыбку Джека-фонаря: в Хэнке просыпается поэт, а это редкостно, — кислотный дождь или животворящий бриз, — пока непонятно, но любопытно: Хэнк спрашивает. Чадят красным полупрозрачные леденцы, — вода, сахар, показывающая синие язвы конфорка, и растекаются растворяющие зубы лужицы, собирают пятна одноцветные далматинцы, подбирают перья фениксы, — по виску прокручивается морозный грифон. Кто дарит тебе, Коннор, россыпь древних легенд, толчёт в ступке быль и небыль, — синтетическая программа, растягивающая каждый день до ночи, ночь до дня, или спрятанный в жестяных джунглях корабль, сотни раздробившихся собратьев, — сдвигаешь шапку с висков, поправляешь саран, и слушаешь про золотистый город, животворящего орла, про спасителя, ловившего пескарей, ядерный холод и бетонные этажи, — Коннор, расскажи, расскажи. Он рассказывает совсем немного, лучше получается у тлеющих переклеенных переплётов или ловких режиссёров, — выткать буквенную картинку, переложить на плёнку, подравнять концы канвы. Хэнк показывает поседевшие фильмы, — не очень-то законно щёлкает жвалами престарелый дисковод, — расплетает сюжетные интриги, завязи-привязи: что не вписывается в пленочную плазму, но есть в печати, — и озёра, и долгие речи. Титры пахнут сигарой, — толчёное семя чиа, — поскрипывает крыльцо, Коннору нравится, — и длинноволосые юноши в щегольских чулках, и вышитые гранатом камзолы, кровавые пожары, сожжённые диким солнцем стёртые в щепки девочки, шлифованная каменная горечь — «вампиры могут плакать?» — «разве может пластиковый служка, подносчик, доносчик любить собак?». Коннор выходит на крыльцо, там вечер — хрустящая тыква, где прорезь в макушке для маленькой свечки, почему этот Джек не заводит зигзаг улыбки, не распахивает ромбовидные глаза, — Хэнк прижимается, складывается на плечо с дымным «я скучаю», — Коннор сквозь толстенную межпланетную скорбь и две головы слышит позвякивающий мальчишеский смех.