Дживс и Фиппи входят в роль

Я всегда думал, что в любви есть что-то странное: она имеет тенденцию подкрадываться и наскакивать, когда человек меньше всего готов защищаться. Я хочу сказать, что вот вы безмятежно стоите, возможно, насвистывая какой-нибудь веселый мотивчик, который застрял в старом кокосе, и вдруг из ниоткуда угрожающе поднимается Любовь и пронзает копьем вашу грудную клетку, совсем как какой-нибудь голый зулусский парень, обуреваемый честолюбивой мечтой противостоять великой старушке Британской и. Это, конечно, не означает, что такие нападения всегда неприятны. Напротив, если стрела Купидона случайно попадет в тот момент, когда звёзды встанут в ряд и Судьба улыбнется вам, как любящая мать, вы можете легко обнаружить, что кричите от души «ура!» и лелеете любовную рану изо всех сил. Видите ли, когда мужчина влюблен и любим в ответ, заботы мира слетают с его усталого чела, как кисея или перышко, или какой-нибудь другой предмет, отличающийся особой легкостью и невесомостью. Я упоминаю об этом не из желания пофилософствовать об эмоциях, которые управляют волей человека, а из собственного опыта. Ибо именно такая засада постигла вашего покорного слугу в теплый летний уикенд, когда молодому человеку по праву следовало бы отвергнуть философию в пользу созерцания хорошей сигары или шансов на скачках в Аскоте, или какой-нибудь другой темы, в равной степени жизненно важной.

***

В упомянутом аномальном случае я гостил неделю в Нортумберленде в domus familias* молодого Фиппи Фиппса-Фотерингей-Фиппса, недавно вступившего в члены клуба «Трутни» и не слишком дальнего родственника моего старого приятеля Барми. Фиппи был твердолобым парнем, если иметь в виду старое серое вещество. Такие, как он, с трудом находят, в какие части своих брюк нужно засунуть ноги. Тем не менее, он был неплохим приятелем. И обладал той сногсшибательной внешностью, которая заставляла девушек всех форм, возрастов и размеров маниакально падать в обморок. Он был как раз из тех парней, которых можно взять с собой отдохнуть в деревню, причем с гарантией, что не обручишься: с такой физиономией, как у него, на расстоянии вытянутой руки все прочие потенциальные жертвы станут невидимыми для прекрасного пола. Но, как я уже сказал, в какой-то момент жизни он, совершенно очевидно, был лишен обязательного присутствия рыбы в своем ежедневном рационе. Эта политика, по-видимому, действует в их семье, поскольку одного разговора с Барми достаточно, чтобы убедить пытливый ум не обращать внимания на большинство фраз, слетающих с уст Фотерингей-Фиппса. И все же, когда мы бездельничали после ужина в пятницу вечером, играя в «Бросай турецкие сигареты в цветочную композицию», Фиппи кое-что ляпнул, взяв фальшивую ноту и затронув сердечные струны Бертрама жутким минорным аккордом. — Послушай, — четко доложил он. — Твой человек Дживс — это нечто потрясающее. — Лучший джентльмен джентльмена, какого не найти во всей Британии. — Я не думаю, что ты захочешь расстаться с ним. — Ни за миллион фунтов, — сказал я, выпятив грудь с убежденностью одной из героинь рабочего класса Рози М. Бэнкс. — Дживс — это чудо. Абсолютная мечта. Скорее самому королю будет предписано отправиться в горные местности, если он попытается разлучить меня с моим верным камердинером. — Миллион, пожалуй, чересчур, — задумчиво произнес Фиппи, скривив лицо, как будто я только что ударил его по носу пуховкой с хорошим запасом пудры. — Тогда как насчет ста тысяч? Я вытаращил глаза. Псих был серьезен. На ум могла бы прийти фраза «денег больше, чем здравого смысла», если бы не тот факт, что и трех шиллингов хватило бы, чтоб превзойти ту порцию здравого смысла, которой был наделен старина Фиппи. Но хотя в «Трутнях» ходили слухи, что он переплюнул даже Уфи Проссера по весу своего кошелька, мне бы и в голову не пришло, что Фиппи может свободно располагать сотней тысяч фунтов в гостиной. — Ты сумасшедший, — сообщил я ему. — Совершенно ненормальный. То есть если ты действительно готов раскошелиться на шесть чемоданов наличных за простое преимущество нанять Дживса. С какой целью, я спрашиваю? Вокруг полно способных камердинеров, да и ты не попадаешь в такое количество передряг, чтобы нуждаться в услугах его выдающегося м. — Ну, он симпатичный парень, не так ли? — сказал Фиппи без тени юмора. Ничего, кроме чистейшей серьезности, не глядело на меня из его глаз-бусинок. — Он высокий и крепкий... Ужасно сильный, я уверен. И в нем есть что-то такое чудесное, что я начинаю восхищаться. Он весьма недурен для того, чтобы держать его рядом. Кроме того, я осмелюсь сказать, что он довольно хорошо сочетается с декором маминой гостиной. — Он не чертов Дега, — парировал я с приличной дозой вустеровского оскорбления. — Или тебя не интересуют достоинства его легендарного мозга? — Я никогда не видел привлекательности в мозгах. Они все какие-то розовые и скользкие. Вообще не очень приятно смотреть. — Ну, знаешь, ты не сможешь его заполучить! — взревел я, хотя, если сказать честно, тон моего восклицания был ближе к женскому визгу. — Ну и ладно! — крикнул Фиппи, когда я в ярости умчался прочь. — Тогда я просто дам тебе время обдумать.

***

— Если позволите заметить, сэр, — пропел Дживс, — вы, кажется, не в духе. Сказав это, он наклонился, чтобы поднять с пола мой смокинг, куда он упал после того, как я швырнул его в портрет Фиппи, но безуспешно и безо всякого драматического эффекта. Чертова штука пролетела всего около трех футов, но я, тем не менее, умудрился сильно вывернуть плечо. Я опустился в кресло и потер больной сустав. — На самом деле, так оно и есть. Мы с Фиппи поссорились, хотя, похоже, только половина вовлеченных сторон знает об этом факте, и это подтолкнуло меня к актам насилия в отношении моего собственного гардероба, — я указал на упомянутый предмет одежды, который Дживс отряхивал с неодобрительным видом. — Весьма прискорбно, сэр. Я очень надеюсь, что ваши разногласия с лордом Филбертом не имели большой значимости. Я начал было отвечать, но моя верная челюсть, очевидно, одна из самых умных частей моей анатомии, застряла на середине первого слога. Моя реакция на чудовищное предложение Фиппи была чистым рефлексом, подобно тому, как кроманьонец мог бы убить грозную саблезубую черепаху. Но только сейчас в мой мозг просочилась мысль, что Дживс, возможно, был бы рад смене места работы. В конце концов, он уже несколько лет получал еженедельный конверт со счета Вустера и вполне мог тосковать по обновлению темпа. А тут появляется Фиппи, который, с его бесконечными средствами и дефицитом властных тетушек, вполне может согласиться взять Дживса на сафари в Сиам – или это был Мадагаскар? – где он недавно охотился. С этим нельзя было мириться. Очевидно, ситуация требовала серьезного обдумывания. — Ничего важного, — ответил я, глядя ему почти в глаза. — Этот вопрос достаточно скоро уладится сам собой. — Очень хорошо, сэр. В его голосе слышалась явная холодность, без сомнения, из-за проступка, который я совершил в отношении своего смокинга. Он вернул его в шкаф и разгладил лацканы. — Что-нибудь еще, сэр? Я оглядел комнату. Моя пижама была аккуратно разложена на кровати, а на подносе на прикроватном столике стоял приличный запас коньяка и в. с с. — Нет, спасибо, Дживс, это все. — Я вижу, что вы ушиблись, — заметил он, кивая на мое больное плечо. — Если вы не возражаете, я добавлю раствор английской соли в вашу утреннюю ванну. — Чудненько, — сказал я, возможно, с излишним энтузиазмом. — Звучит абсолютно бодряще. Дживс отвесил мне короткий поклон и без дальнейших комментариев выскользнул из комнаты. Я прихватил стакан крепкого прохладного напитка и поковылял на балкон, чтобы надолго задуматься. Полная луна, ясная ночь и интенсивно цветущая глициния создавали романтическую атмосферу, которая вновь пробудила во мне благодарность за то, что Мэделин Бассет наконец-то связала себя узами брака, исключив возможность своего неожиданного появления у шпалеры с вечным абсурдным песнопением о божьих маргаритках. Но романтическая обстановка, какой бы приятной она ни была, мало способствовала укреплению больного духа. Иными словами, никакие цветы и лунный свет не могли отвлечь меня от страха, что Дживса вдруг унесут, как серебряную корову-сливочницу, в гущу ночи, оставив Бертрама в состоянии одиночества и отчаяния. Хотя ледяная хватка ужаса была крепкой, а его пальцы неприятно заостренными, в груди копошился еще один зверь, который держал истерику в узде. Сначала я подумал, что это бульдожий дух никогда не сдающегося англичанина, но боль в плече, вызванная резким движением, напомнила мне о юном Фиппи. Мгновенно зверь внутри меня встал на дыбы и сверкнул клыками. Лишение Дживса окутало бы меня мраком до конца моих дней, но то, что по какой-то причине это могло произойти ради Фиппи, казалось наказанием, неподходящим для самого Люцифера. Возможно, мой гнев возник из-за того простого факта, что у Фиппи хватило наглости расценивать Дживса как удобство, если я имею в виду правильное слово. Подразумеваю, что это не имеет никакого отношения к туалетам. Горничные, младшие дворецкие или, осмелюсь сказать, даже вторые повара вполне могли бы заменяться, как наборы новеньких щипцов на чаепитии у директора школы, но на Дживса подобная чепуха не распространялась. Добавьте к этому абсурдно высокую сумму, которую Фиппи был готов заплатить, и предложение было практически оскорбительным. Я сделал паузу, чувствуя изъян в своей логике. В конце концов, у Фиппи было столько же прав интересоваться доступностью Дживса, сколько у меня — отказать ему. А вторая часть не имела никакого смысла. Нет, меня вывело из себя не само предложение. Скорее всего, это была неспособность Фиппи оценить значимость своего приза. На службе у джентльмена, не обладающего даже намеком на исключительную живость ума, потенциал Дживса остался бы преступно невостребованным, а его лобная доля атрофировалась бы от пренебрежения. Конечно, я должен был признать, что мой камердинер не более склонен пренебрегать содержимым своего черепа, чем я, оказавшийся в знойной пустыне и лишенный всего, мог бы пренебречь искрящимся джином с тоником, который бы внезапно возник перед моими гляделками. И хотя Фиппи явно не ценил гениальность Дживса, Дживс нуждался в похвале и подтверждении этой гениальности настолько, насколько глубоководный осьминог может жаждать утренней росы. Так что же именно побудило вустеровский дух кричать на гостеприимного хозяина, как навязанная вдовствующая тетушка? Я прокрутил разговор в голове, начиная с запомнившегося: «Послушай, твой человек Дживс — это нечто потрясающее». Все шло весело, пока я не дошел до той части, где Фиппи описал Дживса как «сексуальное чудовище», и это утверждение заставило меня нахмурить брови сильнее, чем когда я впадал в неприкрытую ярость. Именно тогда я как будто прочитал начертанную на стене надпись, как Даниил на пиру у Валтасара — случай, о котором я узнал, готовясь к премии за знание Священного Писания, которую я выиграл, когда учился в школе. Фиппи хотел Дживса не из-за его профессиональной этики, талантов или мозгов. Он хотел Дживса, потому что он на него запал. Ничего себе, какой прекрасный акт гостеприимства! Кем Фиппи себя возомнил, если захотел прикарманить моего слугу? Сама мысль об этом заставила Вустера буквально вскипеть. А само количество связанных с этим общественных прегрешений привело бы к возникновению «скандала внутри скандала и еще раз внутри скандала», наподобие тех странных кукол, которыми так увлекаются русские. Разница в их социальном положении, конечно, не имела для меня значения, особенно если учесть всех официанток и хористок, с которыми мои многочисленные приятели и родственники тащились к алтарю. Меня также не смущал их одинаковый пол. Связи такого рода были достаточно распространены как в Оксфорде, так и в Итоне. Напротив, я сам когда-то испытывал здоровое восхищение ухоженной, благородной молодежью и провел много дней на обочине поля для регби, наслаждаясь зрелищем подтянутых парней, наваливающихся друг на друга потными, грязными кучами. Но по неписаному закону каждый порядочный британский парень должен был перерасти эти юношеские увлечения, его зрелость совпадала со стремлением к серьезному взрослому шагу — женитьбе. Фиппи, похоже, пренебрег продвижением к этой стадии. Теперь кто угодно может возразить, что сам я провел большую часть своей взрослой жизни в бегах от священного статуса ж., как если бы она носила мантию с капюшоном и держала серп, но вряд ли уместно осуждать эти б., поскольку мои матримониальные склонности не имели отношения к рассматриваемому вопросу. Ибо это был не я, кто пытался потискать домашний персонал своего близкого друга. И хотя опыт подсказывал мне снисходительно относиться к ностальгическим наклонностям Фиппи, я был более чем уверен, что Дживс не был бы столь щедр в своих авансах, особенно учитывая нежелательное направление, куда упомянутые наклонности устремлялись. У меня было хорошее намерение вызвать машину и поскорее сбежать в метрополию, освободив нас обоих от этого дегенеративного любителя камердинеров. Но как только я собрался позвонить Дживсу, чтобы он упаковал мой чемодан, мне в голову пришла великая мысль. Если бы я потащил Дживса обратно в город, оставив его в блаженном неведении об опасности, которой он мог подвергнуться от рук нортумберлендской угрозы, упомянутая угроза могла бы получить шанс зайти так далеко, как предложить сто тысяч фунтов самому Дживсу. Тогда Дживс, будучи в здравом уме, неизбежно заглотил бы предложенную наживку, но только для того, чтобы, к несчастью, оказаться на службе у лупоглазой отрыжки. И, согласно кодексу, я был обязан и полон решимости не допустить подобного действия. Единственным возможным вариантом было бы остаться в стороне, чтобы Дживс мог лично узреть непристойные взгляды, которыми хитрый Фиппи постоянно его окидывал. Получив такое подтверждение, Дживс, несомненно, с благодарностью заключил бы вустеровский корпус в мужественные объятия и пообещал никогда больше не думать о том, чтобы сняться с насиженного гнезда в пользу липового пэра, которому повезло иметь во владении замок и билет первого класса в Уругвай. Эта тактика была не для моей выгоды, черт возьми, а для счастья и добродетели исключительно Дживса. Я побрел в постель, считая себя, как сказал бы Дживс, воплощением альтруизма.

***

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя очень довольным. Дживс струился по спальне словно дождь, хотя он все еще казался немного расстроенным из-за брошенного на пол смокинга. Несмотря ни на что, птицы пели, цветы благоухали, а солнечный свет разливался по комнате, как будто хотел забраться ко мне в постель. Как только Дживс ушел, я поскакал рысцой к ванной, чтобы насладиться приготовленной им горячей водой в комплекте, как я заметил, с английской солью, и придумать, как лучше раскрыть тайные страстишки Фиппи. Однако, когда я пришел на завтрак, оказалось, что Фиппи проделал чертовски хорошую работу, самостоятельно продемонстрировав эти самые страстишки. Он был одет в ужасающе узкие брюки для верховой езды, какие я когда-либо видел, и совершенно сознательно расположился в том месте, где солнечный свет наиболее заметно падал на его золотистые волосы. Он выглядел до тошноты ангельски. Более того, он отважился удивить Дживса своей светской натурой, потчуя его анекдотами. — ...и самое интересное, — хихикал мерзавец, когда я вошел в комнату, — только вернувшись в доки, рулевой понял, что гребца заменил бабуин! — Здесь он разразился приступом неумеренного смеха. — В самом деле, милорд, — сказал Дживс. — Очень забавно. — Да, я так и думал, что тебе понравится, — сказал Фиппи, смаргивая слезы мальчишеского ликования. Когда он сел, выяснилось, что, каким бы экспертом он ни был в контрабандном провозе низших приматов на регате, широта его знаний не включала в себя знакомство с зеркалами. Воротник его рубашки был сдвинут набок, наполовину задран вверх, как будто хотел залезть в ухо, наполовину сплющен в недрах его редингота. Упомянутая верхняя одежда была не в лучшем состоянии, вид его воротника напоминал расплющенную таксу, которую надели вместо горжетки. Естественно, Дживс засек эти недостатки, как хищный стервятник. — Если позволите, милорд, — он протянул руку и аккуратно поправил оба воротничка, закончив тем, что провел твердой рукой по каждому лацкану. Фиппи сиял от восторга, и мне пришло в голову, что он намеренно так вырядился, чтобы спровоцировать именно такую реакцию. Однако он далеко не безмозглый болван, каким казался внешне, и я даже начал подозревать, что Фиппи был своего рода хитрым стратегом сродни Макиавелли. Я прочистил горло, чтобы объявить о своем присутствии, прежде чем его поведение ухудшится еще больше. — О, Берти! — воскликнул он, вскакивая со стула с нарочитым простодушием. — Я не видел, как ты вошел. Пойдем позавтракаем. Он взял меня за локоть и повел к буфету, изо всех сил стараясь подчеркнуть, что яйца — это яйца, картофель — это картофель, а длинные полоски предметов, похожих на бекон, на самом деле были беконом. Как только я наполнил свою тарелку, он с ангельским видом предложил мне кресло, в котором сидел сам, продемонстрировав Дживсу свое глубоко укоренившееся чувство галантности. — У нас с Дживсом только что был самый потрясающий разговор, — с энтузиазмом заявил он. — Не так ли, Дживс? — О да, сэр. Лорд Филберт был так любезен, что развлек меня рассказом о некоторых своих приключениях в университете. По-видимому, он был настоящим шутником. «Ага!» — подумал я. Это была роковая ошибка Фиппи. — Тебе лучше быть осторожным, Фиппи, старина. Дживс смотрит на обманщиков и им подобных суровым, укоризненным взглядом. Твои буйные рассказы, возможно, настроили его против тебя. — Напротив, сэр, — вмешался Дживс. — Шутки лорда Филберта носили самый мягкий и, должен сказать, юмористический характер. Ничего похожего на неразумные поступки, совершенные другими молодыми людьми, с которыми вы знакомы. Фиппи торжествующе захихикал при этом замечании, а Дживс развернулся на каблуках и удалился с места происшествия, без сомнения, чтобы удовлетворить свои угрызения совести из-за того, что его застали за развлечениями в компании другого хозяина. Закончив смотреть томным взглядом на удаляющуюся фигуру моего камердинера, Фиппи испустил влюбленный вздох. — Послушай, ты ведь не передумал насчет Дживса, не так ли? Я имею в виду, чтобы отпустить его. — Абсолютно нет. — Знаешь, он действительно восхитителен. — Знаю. Такая лаконичность ответа обычно была не в моем характере, но пришлось бросить вызов этикету, героически защищая своего камердинера. — Понимаю, — ответил Фиппи, его нижняя губа выпятилась вперед в гримасе разочарования. — Ну, что поделаешь. Послушай, ты видел новое шоу в Паласе**? Что-то потрясающее! — Хмм? — Мой рот был полон яиц, а мозг — параноидальных фантазий относительно быстроты, с которой была отброшена тема, какому хозяину будет принадлежать Дживс. Я решил оставаться настороже. У гения, стоявшего за этими убедительно пустыми словесами, без сомнения, было множество хитрых планов в рукаве. — Что-то потрясающее, я сказал. Ты действительно должен это увидеть, если еще не видел. Просто потрясающее. — Да-да, — рассеянно ответил я. — Потрясающее. — Да, безусловно. Называется «Миссис Сэр». Понимаешь, речь идет об одном парне по имени Скип или Бифф — или это был Алджернон? В общем, парень, видишь ли, не очень-то стремится к браку, но его тетки просто одержимы этой идеей. И вот они говорят ему, что он должен найти себе жену, иначе они урежут ему содержание. Ты внимательно за мной следишь? Надеюсь, я объяснил не слишком путано. — Да-да, — сказал я, старательно накалывая особенно неподатливую картофелину. — Я понимаю суть пьесы. — Итак, чтобы избежать цепей и оков, не жертвуя при этом своими средствами, парень заставляет своего камердинера надеть старый корсет и нижнюю юбку и притвориться его женой. Как вы можете себе представить, эта маленькая пикантная история вызвала отчетливое поднятие бровей. Была ли эта болтовня предзнаменованием зловещей судьбы, которую этот злодей уготовил Дживсу? Неужели Дживс, всего через несколько часов после переезда в Нортумберленд, окажется втиснутым в кружевные неглиже и чулки в сеточку? Я сузил глаза, и в них появился грозный блеск. Фиппи, совершенно ничего не замечая, продолжал болтать: — Итак, во втором акте парня и его «жену» приглашают в одно из поместий тетушек в Девоншире — или в Кенте? И тут начинается бесконечная череда ситуаций, где камердинеру приходится постоянно менять наряды, особенно когда тетя приглашает на чай кардинала. Но потом, видишь ли, происходит то, что парень и камердинер влюбляются друг в друга. В тот момент я больше всего напоминал купидона в центре венецианского фонтана. Чай, который до этого был у меня во рту, вылетел изящной дугой, пролетел через всю комнату и с неприятным звуком разбрызгался по французским дверям. — Ого, Берти! — воскликнул гений. — Вот это номер! Такая дистанция принесла бы тебе, по крайней мере, бронзовый приз! Я, вообще-то, не имел ничего против клубных призов. — Ты сказал, что парень влюбился в своего камердинера? — Именно. Разве я не говорил тебе, что это было потрясающе? В этот момент Дживс повторно материализовался в столовой. — Дживс, — объявил я, уверенный, что театральный вкус Фиппи разоблачит его в том, каким инкубом он был. — Фиппи только что рассказывал мне о своей любимой пьесе. По-видимому, речь идет о парне, который безумно влюбляется в своего камердинера и которому Фиппи, похоже, немало симпатизирует. — Да, сэр, я полагаю, вы имеете в виду «Миссис Сэр», новейшее блюдо в Паласе. Я отлично понимаю, что финал второго акта «Я жажду целовать вас, сэр, но чай нести пора» пользуется огромной популярностью. Полагаю, что либретто частично задумано как музыкальная дань романтическим отношениям мисс Виолы и лорда Орсино из пьесы Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь, или Что вам угодно», в которой хозяин влюбляется в своего слугу только для того, чтобы обнаружить, что его возлюбленный просто маскировался под мужчину, а фактически обнаруживает женские характеристики. — Подожди, — сказал я, недоуменно моргая. — Камердинер, оказывается, она? — О да, — сказал Фиппи. — Разве я не упоминал об этом? Это происходит в третьем акте. Одна из тетушек ловит парня в объятиях камердинера и отсекает его. Но затем камердинер рвет на куски свою рубашку, чтобы открыть шокирующую правду, и всё прощается. Вся постановка заканчивается настоящей свадьбой в Сент-Джеймсе. Как я уже сказал, потрясающе! — Действительно потрясающе, сэр. — О, послушай-ка! — внезапно воскликнул Фиппи, задыхаясь и размахивая конечностями, как выброшенный на берег палтус, страдающий астмой. — Дживс! Ты умеешь играть на пианино? — Я признаю, что обладаю умеренными способностями на этой арене, милорд. — Как думаешь, ты мог бы вытянуть припев «Я жажду целовать вас, сэр?» — Я, конечно, постараюсь удовлетворить, милорд, хотя я мог бы предположить, что мистер Вустер, чье мастерство владения инструментом намного превосходит мое собственное, был бы лучшим выбором для... — Нет, нет, Дживс, это должен быть ты! Пойдем! И с этими словами он схватил Дживса за руку и вывел его из комнаты, даже не подумав о бедном покинутом Бертраме. Я остался, уставившись в тарелку с холодными яйцами и похожими на бекон полосками бекона на забрызганной чаем скатерти, сокрушаясь, что проигнорировал свой первоначальный порыв сбежать.

***

Не прошло и пяти минут, как мне удалось собраться с силами и последовать на звуки клавиш в оранжерею, но когда я вошел, меня встретило такое ужасающее зрелище, что мне захотелось прикрыть глаза рукой. Дживс и Фиппи сидели бок о бок за пианино и исполняли ужасный (хотя, по общему признанию, веселый) дуэт в чередующихся строках: — Я жажду целовать вас, сэр, но шляпу должен снять. — Я тоже, Дживс, хочу тебя скорей поцеловать. — Нельзя мне целовать вас, сэр, ведь я не ровня вам. — От поцелуев этих, Дживс, конец моим штанам! Фиппи практически заглушил следующую реплику Дживса, заявив: — Знаешь, я не уверен, что до конца понимаю эту строчку о кончине штанов. Может быть, камердинер стирал их как-то неаккуратно? — Это, безусловно, допустимое толкование, сэр... Я снова прочистил горло — метод оповещения, который становился обременительной необходимостью. — Ты слышал нас, Берти? — взвизгнул Фиппи. — Разве эта песня не потрясающая? — Это довольно броско, — признал я с изрядной прохладцей. — И разве это не умно, что я заменил имя камердинера на имя Дживса в тексте песни? Как его звали, Дживс? Не Шепердсби? — Полагаю, это был Джонс, милорд. Отсюда и удобство равносложной замены. — Да, конечно, конечно. Он повернулся ко мне, радостно обнажая свои акульи зубы. — Разве это не... — Потрясающе, — подсказал я. — Да, знаю. Дживс, можно тебя на пару слов? — Конечно, сэр. Он последовал за мной в холл, где я набросился на него с энергией, которая, я полагаю, удивила даже его. — Я хотел бы знать, Дживс, твое мнение об этом Фиппи Фиппсе-Фотерингее-Фиппсе. — Он кажется очень любезным молодым джентльменом. — И ты не заметил ничего необычного в его поведении и/или личности? — Нет, сэр. Он, возможно, чересчур дружелюбный, учитывая его положение, но... — Дружелюбный?! — воскликнул я. — Ты так это называешь? — Сэр? — Не бери в голову. Я настороженно посмотрел на Дживса, пытаясь определить, был ли он нехарактерно бестолковым или намеренно соблазненным. Вода, как говорится, взывала к тестированию, и я решил предпринять новый и хитрый маневр. — Недавно я заметил, что Фиппи — симпатичный парень. Ты согласен с такой оценкой? — Не в моих привычках судить об эстетических атрибутах вышестоящих лиц, сэр, но, как вы упомянули, да. В клубе «Юный Ганимед» часто отмечали, что, несмотря на его богатство, физическая красота его светлости имеет первостепенное значение среди его личных достоинств. — Ага! — воскликнул я, хотя триумф принес мало утешения. — Итак, ты признаешь, что находишь его привлекательным. — Он приятен глазу, — увернулся Дживс. — Как «Давид» Микеланджело. Это замечание явно предназначалось для того, чтобы сбить меня с толку, потому я невольно сказал: — Очень хорошо, Дживс. Продолжай. С поклоном Дживс вернулся к пианино, и в этот момент Фиппи поднялся и встал позади него, делая вид, что указывает на какие-то ноты. Он уперся руками по обе стороны от своей планируемой добычи и наклонился к нему так близко, что казалось, будто Дживс надел его, как капюшон. Когда я, раздраженный, шел назад по коридору, меня преследовал припев скабрезного последнего куплета: — Я от эмоций, сэр, горю и не могу сдержаться. — О Дживс, я тоже весь в огне, хочу к тебе прижаться! — Не поцелую вас — умру, твержу вам вновь и вновь я. — Бежим скорее в спальню, Дживс, займемся там любовью!