Дживс и Фиппи входят в роль

Вас нисколько не должно удивлять, что ужин в тот вечер был заметно неловким. Фиппи все бубнил и бубнил о безграничных музыкальных талантах Дживса, пока нетерпение и любовь к объективности не заставили меня перебить его. — Я надеюсь, ты понимаешь, Фиппи, что хвалить Дживса только за его умение играть на фортепиано — значит существенно недооценивать его. Это, так сказать, пощечина его достоинствам. — Ты, конечно, прав, — сказал Фиппи с грустным вздохом. — А еще у него фантастические волосы. И эти его глаза – они такие мечтательные! — Мечтательные, говоришь ты. Тьфу, говорю я. — Тьфу? — Тьфу, — повторил я. — Тьфу, скажу я тебе! — Почему ты твердишь «тьфу»? — Потому, мой дорогой дружище, что мечтательные они или нет, но, как говорится, глаза — это зеркало души. — Кто сказал? Тут он меня поймал. — Поэт Бернс, полагаю. И несколько его умных дружков тоже. — А. — Говорю тебе, глаза — это з. д., а душа Дживса — это то, что может перехитрить Шерлока Холмса, Ниро Вульфа и целую бригаду немецких инженеров одной половиной своего мозга, в то время как другой приготовить тарелку копченой рыбы с тостами. — Черт возьми! — Черт возьми, ты прав, старина. Дживс — это больше, чем просто безупречный камердинер с идеальным слухом. У него также есть остроумие. У него есть проницательность. У него есть... — ... самая великолепная задница, которую я когда-либо видел в своей жизни. Хотя его желание поучаствовать в перечислении достоинств Дживса заслуживает похвалы, Фиппи, очевидно, упустил главное. И, кроме того, все понятия о приличиях. Одно дело — испытывать симпатию к слуге другого парня. Это может случиться с кем угодно. А комплименты по поводу внешнего вида, ухоженности и даже мечтательности глаз упомянутого камердинера следовало отвергнуть, как блеяние новорожденного ягненка. Меня воспитали в убеждении — и я считаю, что это правильно, — что задницы никогда не являются подходящей темой для застольной беседы. Особенно задницы слуг. И особенно-особенно, когда упомянутая болтовня на тему задниц сопровождается непристойным, хотя и бессознательным, облизыванием губ. Я решил дать Фиппи возможность отменить свое замечание. — Что?! — Его задница, — повторил Фиппи медленно и четко, как будто объяснял недотепе. — Разве ты не заметил? От нее мог бы отскочить соверен. — Единственная вещь, от которой мог бы отскочить соверен, в исполнении Дживса — это хорошо застеленная кровать. — О, да? И как все прошло? — Сногсшибательно. Монета остается застрявшей в потолке и по сей день. — Ну, это, конечно, потрясающая история, Берти, — Фиппи постарался продемонстрировать заинтересованность, — но я должен сказать, что простыня не так захватывающа, как задница Дживса. Если не... Это была кровать Дживса? — Нет, это была моя кровать. — Дживс был на ней в то время? — Конечно, нет! Ты, должно быть, очень невысокого мнения о способностях Дживса как камердинера, если думаешь, что он стал бы ползать по свежевыстеленной кровати. Фиппи нахмурился, сведя старые брови вместе, размышляя о простынях и задницах. — Извини, Берти, но я не думаю, что понимаю твою точку зрения. — Моя точка зрения, — сказал я со вздохом, — заключается в том, что Дживс не одобрил бы всю эту болтовню о задницах и мечтательных глазах. Его интеллект, так сказать, воспаряет ввысь. — Другими словами, ты не думаешь, что я ему нравлюсь. То есть он слишком умный парень, чтобы общаться с такими, как дурак Фиппи. Он чувствует, что я тусклый, как перегоревшая лампочка. Я немного запнулся, не ожидая, что он так прямолинейно затронет вопрос. Сердцу было больно смотреть, как он уныло сидел с опущенными глазами, словно щенок, которого дважды пнул хозяин, укусила мать, а затем, пытаясь убежать, он по неосторожности наскочил на мышеловку. Если на мгновение забыть о его неважнецком вкусе к романтическим пристрастиям, Фиппи был хорошим парнем, не заслуживающим глубоких страданий и горя. — Ну, не будь таким мрачным, старина. Я ничего такого не говорил. Дживс не сказал ни единого дурного слова в твой адрес. От этого заверения глаза Фиппи заблестели, как у малыша в рождественское утро. — От сердца отлегло. Видишь ли, мне показалось, что он весьма отзывчив, и мне бы не хотелось думать, что я неправильно понял его в этом вопросе. Мое недавнее великодушие сразу же стало предметом сожаления. — Что ты имеешь в виду под «весьма отзывчив»? — Ну, знаешь ли... То и сё. Не говоря уже о всякой всячине. Что-то во взгляде и позе. И, конечно, немного чертовщинки в глазах. — А. Тебя убедила эта... как её там, да? — Пожалуй, — он улыбнулся мне, надеясь, что я буду в полном восторге от того, что он соблазнил моего камердинера у меня под носом. То есть образно говоря. Через мгновение он немного смутился. — Значит, Дживс упоминал обо мне? Что он сказал? Я заколебался, не желая поощрять неуместные надежды. — Он сказал, что ты дружелюбный. — Дружелюбный. Это хорошо, правда? — Пожалуй да. — А как насчет внешности? Он вообще считает меня красивым? Более слабый человек, чем я, мог бы уклониться от ответа на этот вопрос. — Я не помню его точных слов, — ответил я, — но, по-видимому, ты напоминаешь ему одного знакомого итальянца. Известен под именем Дэйв. — Дэйв? — Да. Насколько я помню, он чересчур бледный, и у него нет рук. Я не был полностью уверен, что «Давид» Микеланджело был тем, у кого не было рук – все эти объекты искусства, насколько я понимаю, выглядят одинаково, — но я пришел к выводу, что описание достаточно подходит для этого. Фиппи не нашелся, что ответить, поэтому я бросился вперед. — Я думаю, ты должен понять, старина, что Дживс не из тех, кого можно поколебать кучей наличных или дневными спектаклями. Его страсть заключается в защите беспомощных, безнадежных и бесхарактерных, и он смотрит на своего хозяина как на своего рода соратника вроде Босуэлла*. Возьмем, к примеру, меня. Почти с самого первого момента нашего знакомства мы с Дживсом приходим на помощь тревожным душам, исправляя обиды обиженных, возвращая украденное владельцам... и все такое прочее. Мы как пара супергероев из американского комикса. — Действительно? — О, конечно. Я почувствовал многообещающую неуверенность в тоне Фиппи, когда он размышлял, действительно ли растолкать локтями наше счастливое существование — наше с Дживсом, разумеется, — будет так просто, как он думал. Я решил, что нужно подчеркнуть наше взаимопонимание, привнеся в процесс ощущение истории и лояльности. Нырнув с головой в этот гамбит, я провел остаток ужина, вспоминая, сколько раз мы с Дживсом приходили на помощь какой-нибудь бедной, отчаявшейся душе. К сожалению, объективный пересказ этих историй, как правило, изображал меня слабоумным шутом, а Дживса — героическим рыцарем, спешащим спасти положение. Он представал скорее моей нянюшкой, чем настоящим компаньоном и приятелем, и хотя это описание было довольно точным, оно не передавало той картины товарищества и преданности, к которой я стремился. Хуже того, это, казалось, только подогрело желание Фиппи заполучить Дживса. Он, видимо, начал оценивать привлекательность мозгов, несмотря на их розоватость, слизистость и еще что-то там. К концу ужина мои усилия только укрепили его решимость сделать Дживса своим единственным и неповторимым.

* * *

В качестве формы гражданского протеста я сыграл с Фиппи всего три партии в бильярд, прежде чем удалиться на ночь. Вустер никогда не позволит, чтобы пренебрежение оставалось безнаказанным. Когда я добрался до своей комнаты, Дживс уже суетился, раскладывая мое ночное белье. — Я так понимаю, у тебя был восхитительный день, — сказал я с немалой обидой. — Очень приятный, сэр, — последовал сдержанный ответ. — А есть ли у тебя еще какие-нибудь замечания по поводу характера юного Фиппи? — Как я отметил сегодня утром, сэр, он очень представительный и внимательный джентльмен. — Представительный! — возразил я с иронией. — Внимательный! — Пришло время приподнять все завесы, которые по-прежнему скрывали его видение. — Ты израсходовал все остатки своих наблюдательных навыков? Этот грубиян просто одурманен! — Сэр? — Я имею в виду тот факт, что Фиппи явно влюблен в тебя. — При всем уважении, сэр, я не верю, что «влюбленный» — это тот элемент лексикона, который вы ищете. Скорее «одержимый», это слово, возможно, более подходит к ситуации. — «Одержимый», «моя задница», — выпалил я в ответ. Резкость языка вызвала немалую строгость на лице верного к. — Он желает тебя с алчностью потерпевшего кораблекрушение пирата, которому подали свежую клубнику со сливками. — Действительно, сэр. Я наблюдал этот факт. — И это тебя не беспокоит? — Напротив, сэр, я нахожу внимание лорда Филберта весьма лестным. Я едва мог поверить в то, что услышал. — Должен ли я тогда предположить, что ты очарован и рад, что тебя назначили любимой задницей лорда Фиппи? Выражение лица Дживса стало суровым. — Признаюсь, сэр, что я не в восторге от этого термина, и я не чувствую, что он соответствует моему достоинству. Однако я всегда придерживался философии, согласно которой комплимент — это комплимент. И хотя похвала может быть более приятной, когда она исходит из особенно желанного источника, любая форма, которую для нее предпочли, должна быть встречена с милостью и смирением. — Что ж, твоя философия хороша, Дживс, но осознаешь ли ты, что упомянутый льстец не далее как вчера вечером предложил выкупить тебя у меня, как какой-нибудь древний граммофон или чайный поднос? — Да, я в курсе предложения его светлости. Холодность его ответа выбила меня из колеи. — Черт побери, Дживс, если ты знал об этом оскорблении, почему не сказал мне? — Прошлой ночью вы сделали вывод, что этот факт не имеет особого значения. Это было не в моих полномочиях — усугублять его в вашем внимании. Я поморщился, проклиная себя за то, что снова недооценил сеть осведомителей Дживса. Тем не менее, он казался интригующе невозмутимым, даже зная о похотливых намерениях Фиппи. — Теперь позволь мне спросить тебя, Дживс, и я ожидаю честного ответа. — Конечно, сэр. — Ты хочешь поменять меня на Фиппи? Потому что если ты веришь, что оттуда лежит путь к истинному счастью, я не буду стоять у тебя на пути. И если ты все-таки надумаешь отослать меня в запас, я бы посоветовал тебе первым делом растратить все те деньги, которые Фиппи волен тебе выделить. Ты же знаешь, этот человек просто отчаянно нуждается в тебе. — Да, сэр, я в курсе. — Итак, скажи мне, дружище, это твое самое горячее желание — накопить упомянутое богатство и провести остаток своих лет, уютненько расположившись в Нортумберленде? — Совершенно очевидно, что нет, сэр. — Значит, ты не собираешься разыгрывать третий акт «Миссис Сэр» под этой самой крышей? — Полагаю, сэр, вы находите меня подлинным представителем мужского пола и поэтому плохо подготовленным к тому, чтобы демонстрировать свою широкую грудь на званом обеде, повергнув всех в шок и изумление. — Что-что? — Кульминация третьего акта, сэр. — О черт. Тогда второй акт. Тот эпизод, где камердинер влюбляется в парня, пока он еще мужчина. То есть камердинер. И парень тоже, если уж на то пошло. — Вы спрашиваете, ожидаю ли я, что между мной и его светлостью возникнет подобная связь? — Ну разумеется, именно об этом я и спрашиваю. — Тогда ответ: нет, сэр. Я не предвижу такого развития событий. Я испустил искренний вздох облегчения. — Спасибо, Дживс. Ты снял огромный груз с моей души. — Рад это слышать, сэр. Будет ли что-нибудь еще? — Нет, Дживс, это все. Он почтительно поклонился и собрался уходить, но в дверях задержался, чтобы дать несколько характерных для Дживса советов. — Могу ли я осмелиться, сэр, предложить вам поразмыслить над тем, что именно является источником вашего волнения по поводу ухаживаний лорда Филберта за мной. — Я размышлял, Дживс, я размышлял очень долго, и ответ до чертиков очевиден. Фиппи пытался увести тебя от меня, и мне это не понравилось. Я выпрыгнул вперед как львица, детенышам которой грозила опасность быть растоптанными антилопой гну. — Значит, вы полагаете, что страх потерять мои услуги был единственной причиной вашего испуга? — Ну... Да, конечно. А что еще это может быть? Он кашлянул в своей сомнительной манере. — Ты хочешь что-то добавить, Дживс? — Мне не пристало в это вмешиваться, сэр. — Ну, эта чертова отстойная чушь никогда раньше тебя не останавливала. Я мог бы сказать, что ему не понравилось это замечание, но он милостиво пропустил его мимо ушей. — Сэр, есть определенные этапы жизненного пути, которые нужно пройти в одиночку. — Ты же не хочешь сказать, что все-таки покидаешь меня? — Нет, сэр, я говорил о душевном пути. Я пытался объяснить, что не могу помочь вам расшифровать мотивы, стоящие за вашим недавним эмоциональным потрясением. — А. Понимаю. Ни малейшего намека, так? — Боюсь, что нет, сэр, хотя я бы посоветовал вам мыслить в понятиях психологии отдельного человека. — Ага! Дживсовская методика, проверенная и верная. — Да, сэр, но в этом случае вы будете направлять метод изучения на себя. Я советую вам обратить внимание на различные эмоциональные состояния, которые вы пережили за последние несколько дней. В этом, как я мог бы предположить, и заключается суть дела. Теперь, насколько я мог судить, все это начинало казаться изрядно запутанным. — Послушай, Дживс, — сказал я. — Все это начинает казаться изрядно запутанным. — Действительно, сэр, но я уверен, что вы справитесь с этой задачей ради награды, которая, вероятно, последует. «Есть сладостная польза и в несчастье: Оно подобно ядовитой жабе, Что ценный камень в голове таит...»** — Послушай, это шикарно. Твоё собственное? — Нет, сэр. — Значит, Шекспир? — Совершенно верно, сэр. Что-нибудь еще? Я вздохнул и беззаботно отмахнулся от него. — Нет, нет. Если ты настаиваешь на том, что этот проект должен попасть исключительно во власть Вустера, при полном отсутствии Дживсов, то у меня, как говорится, связаны руки. Я справлюсь с ядовитой жабой без посторонней помощи. — Очень хорошо, сэр. Спокойной ночи. И с этими словами он исчез. Легко сказать, но ситуация была чуднóй. Мало того, что мне пришлось скрепя сердце принимать гостеприимство человека, который пытался, хоть и безуспешно, соблазнить моего камердинера, но теперь Дживс подозрительно стремился направить вашего покорного слугу по торжественному пути самоанализа. У нас существовал негласный закон, что подобных действий следует избегать любой ценой, и все же здесь он говорил о чувствах и духовных путях, подобных тем, о которых могла бы бормотать пожилая француженка в рискованной музыкальной комедии. Я хорошо понимал, или, по крайней мере, думал, что понимаю, почему Фиппи был первым в моем списке «приятелей-которые-причинили-мне-зло», ведь его попытка узурпировать Дживса превзошла даже зверский план Таппи Глоссопа, когда тот вынудил меня пойти в клубный бассейн в полном вечернем наряде. Тем не менее, Дживс в целом был точен в подобных вещах, поэтому я нахмурил брови и сел, чтобы надолго задуматься. Что я почувствовал, когда Фиппи впервые предложил, так сказать, вырвать Дживса из моих рук? Запаниковал. Совершенно естественная реакция. А когда я пришел к выводу, что интерес Фиппи к Дживсу был чем-то большим, чем отстраненное восхищение потенциального работодателя? На этот раз все было сложнее. Конечно, было оскорбление и что-то еще. Что-то неопределимое. За завтраком я испытывал жгучую неприязнь к Фиппи за то, что он выглядел таким красивым, стремясь монополизировать внимание Дживса, а в оранжерее я почувствовал себя преданным, так как Дживс явно демонстрировал желание быть монополизированным кем-то, кроме меня. Остаток дня я был угрюм, пока непристойные замечания Фиппи за ужином не погрузили меня в мглу возбужденного отчаяния. Паникующий, оскорбленный, неопределимый, раздражительный, преданный, угрюмый, взволнованный и отчаявшийся. Не видя никакой закономерности или очевидного вывода из этих перечисленных эмоций, я взял лист бумаги с письменного стола и нацарапал на нем все слова, надеясь, что ответ будет достаточно любезен, чтобы прыгнуть на меня со страницы. К сожалению, вдохновения не последовало. В конце концов я сдался, придя к выводу, что ответ, скорее всего, будет включать в себя какую-то сложную анаграмму слов, которые я написал. Поскольку Дживс гораздо лучше разбирался в подобных вещах, я сложил листок и положил его на прикроватный столик, решив вручить ему эту писанину, чтобы он распутал ее утром. Я столкнулся лицом к лицу с уродливой и ядовитой жабой и предоставлял Дживсу, так сказать, извлечь драгоценный камень.