Серебряный Лис

Среднестатистическая сосиска, длинный и тонкий карандаш, толстый перчик, сужающаяся к головке ракета, чуток загнутый банан, молот с большой головкой и, наконец, габаритный разрушительный таран — Костик читает в статье, что членов по форме в природе всего семь. Он недоверчиво сравнивает статистику с личным опытом и с грустью отмечает критический недостаток данных: ну с десяток сосисок (включая ту, что в собственных штанах), ну пара карандашей, ну что-то, похожее на молот — и все? Нет, так качественное исследование не проводят. Для серьезной аналитики требуется более научный подход: собрать данные, загнать в матрицу, а уже потом делать выводы. Удастся собрать всю семерку — бинго. На этом фоне внезапно свалившаяся поездка к бабке выглядит как отличное поле для эксперимента. Нагретое море, обжигающий песок, гей-пляжи, гей-сауны и ночные клубы Пафоса — идеальный плацдарм для сбора больших данных. Да-да, бабка Костика живет на Кипре. Не зря же он на мамину половину Костик, а на отцовскую — Костас Панаджиотис. Костик этим не сильно светит, даже карнает темные волосы, чтобы не светить южными кудрями, но шелковичные глаза и несмываемый загар все равно странно смотрятся на фоне питерской хмурости. В детстве, на зависть картошко-обязанным одноклассникам, он каждое лето приезжал с родителями в каменный домик с черепичной крышей — лопал бабкин хлеб, ловил в море медуз, ползал по руинам в горах, строгал удочки из оливковых веток. А в третьем классе отец… В третьем классе с отцом случилось то, что случилось, и когда они с матерью приехали, все еще пришибленные горем, бабка просто взъелась. Орала, что мать во всем виновата — прицепилась к отцу, чертова чужачка, охмурила, увезла бог знает куда — дома бы с ним никогда такого не случилось. Мать тогда просто оцепенела. А Костик решительно подхватил еще не распакованный чемодан, взял мать за руку и вышел на улицу. И до студенчества забыл о кипрских каникулах. Несмотря на бабкины звонки, он проводил лето дома и только изредка вспоминал, как пахнет свежий халуми и оливковый хлеб. Но на первом курсе отмечала свадьбу одна двоюродная сестра по отцовской линии и пришлось съездить из вежливости, на втором — другая, на третьем потянулись рождения детей, новоселья и прочие вознесения Девы Марии, а теперь вот, в самый разгар подготовки магистерской, бабка умерла. Сказали, сердце. А еще сказали, каменный домик с черепичной крышей теперь — его. Костика. Сказать по правде, Костик ужасно не хотел ехать. Каждый раз, приезжая в Пафос, он останавливался в хостеле и бабкин дом обходил по дуге. И теперь сама мысль, что придется открыть визгливую синюю дверь в высоком заборе из старого камня, вызывала внутреннее «да идет оно все лесом». Но мама сказала: «Тебе вообще не обязательно заходить в этот дом. Но от того, что ты не съездишь, он не испарится», — и она, конечно, была права. Так что Костик и в самом деле поехал. Но главный аргумент для него был не дом, а совсем другое. Дело в том, что в первый же свой студенческий визит в Пафос он обнаружил, что быть молодым геем на Кипре несравнимо лучше, чем быть им дома, пусть даже и всего на неделю. Дома секс — труднодоступная редкость, за ним ходишь, как в старый советский магазин, когда между тобой и желанным — хмурая продавщица Зинаида с синими тенями и сколотым зубом, и ты подходишь, смотришь на картонные сексы за ее спиной и, собрав всю смелость, мямлишь: «А можно мне вот этот, нет, вот тот, левее… нет-нет, я не этот…» «Мамке дома будешь выебываться, — гавкает Зинаида, вручая мятую коробку секса, — бери что дают. И вот еще сыпь на лобке в нагрузку». И ты идешь, сжимая потными ладонями эту коробку, а внутри не то и не с тем, но это секс, и ты распечатываешь его в какой-нибудь темной подсобке, чтобы никто не увидел. Но в один прекрасный день ты приезжаешь на Кипр — и там все по-другому. Ты попадаешь в современный супермаркет, и весь секс — вот он, перед тобой, прямо на полках, яркий, блестящий, в цветных обертках и с пышным бантом. Все можно потрогать, понюхать, и ты с голодухи хватаешь все подряд, пока оно не начинает вываливаться из тележки. И такое не стыдно распечатывать в клубе, в баре, да что там — прямо на пляже. В такие моменты на месте Костика, загруженного айтишника и задолбанного магистранта, появлялся Костас, открытый гей и экспериментатор с научным интересом в сборе больших, гм, данных. Звезда, а не парень. Так что теперь, разглядывая отдаляющуюся родину в иллюминатор и упираясь длинными худыми ногами в переднее сиденье, Костик мозгом понимает, что надо думать о дедлайнах и магистерской — защита через две недели, а сам никак не может выкинуть из головы соблазнительные образы: сосиска, длинный и тонкий карандаш, толстый перчик, сужающаяся к головке ракета, чуток загнутый банан, молот с большой головкой и, наконец, габаритный разрушительный таран. Да, почему-то о таране Костик думает больше всего.