Страшные сказки Бретани

Следующие несколько дней, последовавшие за разговором о нечистой силе и способах борьбы с ней, прошли на удивление спокойно, но Леон достаточно прожил на свете, чтобы понимать, что всякое спокойствие — это всего лишь затишье перед бурей. Кроме того, осень подходила к середине, а он где-то слышал, что именно в это время духи опаснее всего — они носятся над полями вместе с холодным ветром, путаются в теряющих листья ветвях деревьев и заставляют путников блуждать по лесу, таятся под подёргивающейся ледком водой. Между тем жизнь в замке и вокруг него шла своим чередом. Крестьяне занимались сбором урожая, охотники выслеживали дичь, Эжени то подолгу сидела в кабинете с какими-то бумагами, то ездила по деревням. Бомани ухаживал за лошадьми и хлопотал по хозяйству, постоянно бормоча, что неплохо бы законопатить щели к зиме и поставить мышеловки, чтобы мыши и крысы даже не думали забрести в замок. Сюзанна мыла, стирала, стряпала, напевала песни и предлагала вместо мышеловок завести кота — он, дескать, будет охотиться на мышей и согревать её своей пушистой шубкой. Что касается Леона, то он пытался успокоиться и привести в порядок свой вставший с ног на голову мир, целыми днями разъезжая по окрестностям. Он то пускал свою вороную кобылицу в галоп, несясь по пустынной дороге, то приостанавливал её и сворачивал к лесу. Там он мог тренироваться, отрабатывая точные, выверенные удары шпаги и представляя на месте своего противника то Анри д’Эрбле, то Жаклин д’Артаньян, то Рауля, а мог просто бродить между деревьев, с наслаждением вдыхая свежий прохладный воздух. Кобыла часто тревожно фыркала и прядала ушами, но Леон хорошо помнил тот ужас, который лошади гвардейцев испытывали при появлении призраков, и понимал, что его вороной до того ужаса ещё очень далеко. А значит, никакой нечистой силы рядом нет, можно спокойно гулять в лесу, пока его лошадь не начнёт всхрапывать или вставать на дыбы — вот тогда уже придётся убираться из леса ко всем чертям или готовиться встретить опасность лицом к лицу. Иногда бывший капитан отправлялся к берегу реки и бродил вдоль него, глядя на быструю серебристо-серую воду с пенными гребнями. Или же он отправлялся в деревню, разговаривал с местными и понемногу узнавал больше о здешних краях, замке Сен-Мартен и его загадочной владелице. Всё же он никогда не задерживался в лесу или у реки до темноты и возвращался самое позднее в сумерках. А вот выезжать из замка Леон мог рано утром, до завтрака, когда все остальные обитатели ещё спали. Так случилось и в это утро, когда бретонские заколдованные земли преподнесли ему и Эжени новое приключение. Леон скакал на своей вороной по направлению к реке, и тут лошадь огласила воздух резким коротким ржанием и заметалась из стороны в сторону. Сын Портоса натянул поводья и вдруг заметил недалеко от края дороги неподвижно лежащее тело. Он мысленно ругнулся и, сильной рукой сдерживая испуганную лошадь, направил её к телу. В своих мыслях Леон уже рассказывал Эжени де Сен-Мартен про новый труп; в действительности же, когда он спешился, опустился на колени рядом с телом и потянул его на себя, «труп» слабо застонал. Мысленно выругавшись ещё раз, уже от облегчения, Леон откинул капюшон плаща и осмотрел лежащего. Это был молодой человек с прямыми рыжевато-каштановыми волосами, веснушками на лице и довольно приятными чертами. На щеках и лбу у него были порезы, на скуле ссадина, ноги и руки были вымазаны грязью, а из капюшона выпало несколько сухих листьев. Глаза юноши, когда он распахнул их, оказались серо-голубыми и смотрели поначалу бессмысленно, потом в них появился ужас. — Эй, очнись! — Леон убедился, что ни на юноше, ни на земле под ним нет крови, и слегка встряхнул его за плечи. — Г-где я? — незнакомец испуганно заозирался. — В поле, лежишь на холодной земле. Давай, давай, приходи в себя, — Леон отцепил от пояса фляжку с водой и протянул юноше. Тот схватил её, жадно сделал несколько глотков, и в его глазах появился проблеск разума. — Погодите, я вас знаю... Вы — господин Лебренн, который служит госпоже Эжени! — Он самый, — подтвердил Леон, хотя утверждение, что он «служит» хозяйке замка, задело его. Но потом он напомнил себе, что сам выбрал эту службу, и спросил, забирая фляжку назад: — А ты-то кто такой? — Этьен Леруа, — юноша сглотнул и нервно огляделся. — Сын булочника... Сейчас что, уже утро? — Утро, — кивнул Леон, посмотрев на небо, туманная серость которого постепенно подсвечивалась розовым светом зари. — Ты долго здесь пролежал? — Не знаю... не помню, — юноша огляделся и вдруг внезапно схватил Леона за руку. — Только не говорите никому, что меня здесь видели! Отец убьёт меня, если узнает! — Успокойся! — Леон рывком высвободил руку и встряхнул Этьена сильнее, чем в прошлый раз. — Скажи сначала, что ты тут делал? Почему лицо в крови? — Я бежал, — лицо юноши стало серовато-бледным. — Поцарапался об ветки, едва глаз не выколол... Ударился о дерево, — он показался на свою щёку, — упал несколько раз. — Ты ночью бегал по лесу? Тебе что, жизнь не дорога? — Я не по лесу, — Этьен потупился. — Я расскажу всю правду, только вы никому не рассказывайте, ладно? — Сначала расскажи, там посмотрим, — сурово ответил Леон. — И поднимайся, хватит на холодной земле сидеть. Когда они оба встали, Этьен, дрожа, опёрся на круп вороной кобылицы — та негодующее фыркнула, но осталась стоять на месте. — Я бегал к Клариссе Лепети, на мельницу, — бледные щёки юноши немного порозовели. — У неё муж старик и смотрит в бутылку чаще, чем на свою молодую жену! Ну виданное ли это дело! Кларисса молодая, ей ласки хочется! — он посмотрел на Леона умоляющими глазами. — Её-то муж, старый мельник, ни ей, ни мне ничего не сделает, а вот мой отец меня убьёт! — Ладно, я понял, — Леон с трудом сдержал смех. — Что, её муж оказался не таким уж слабым, каким ты его считал? Или твоя Кларисса разозлилась, и тебе пришлось спасаться бегством? — Нет, что вы! — Этьен вспыхнул. — Мы с Клариссой попрощались, и я бежал домой, обычным путём, вдоль реки — я всегда так возвращаюсь. Бежал, торопился домой и вдруг вижу — передо мной стоит женщина в белом. Я сначала подумал, что это Кларисса зачем-то пошла за мной, и ещё удивился, как это она так сумела меня обогнать. А потом подхожу ближе и вижу, — он шумно сглотнул, его глаза расширились, — это Агнесса, Агнесса Сенье... Он помолчал и почти шёпотом добавил: — Которая этим летом в реке утонула. Леон присвистнул, внезапно вспомнив, что в первый день своего пребывания здесь он тоже слышал на постоялом дворе про какую-то Агнессу, которая ходит «как живая» и является людям. — Ты не мог обознаться? Или может, это муж твоей возлюбленной решил напугать тебя и подговорил какую-то девушку, похожую на Агнессу, притвориться ею? — Я же не слепой! — обиделся Этьен. — Я же её видел, ясно видел, ещё и луна светила. И я же знал её, Агнессу, у нас все её знали! Красивая была, работящая, мужа своего любила, пока не овдовела... Нет, я бы её ни с кем не спутал! — Может, у неё сёстры есть? Или мать, тётка? Кто-то, похожий на неё? — Умерла у неё мать. И отец умер, — Этьен не мог перестать дрожать. — Были у Агнессы сёстры, но умерли в детстве, только брат остался. Да она это была, она! И потом... Он судорожно глотнул воздух ртом и, сделав над собой огромное усилие, продолжил: — Она ко мне руки протянула и зашипела. Так, как будто хочет что-то сказать, а горло ей петлёй сдавило. Стоит, шевелит губами, показывает что-то... — он быстро перекрестился. — Я, понятное дело, бежать кинулся, а она меня за руку схватила, — Этьен отогнул рукав и показал правое запястье — на нём и в самом деле виднелись синеватые следы пальцев и красные царапины от ногтей. — Не помню, как вырвался... Бежал без памяти, прямо через лес, всё лицо исцарапал. Выбежал, добежал до дороги, а там... там упал. Наверное, — он снова умоляюще посмотрел на Леона. — Вы только никому не говорите, прошу! Отец мой всё равно не поверит, матушка только перепугается зря. — Не скажу, — пообещал Леон. — Ты сам всё расскажешь. Госпоже Эжени.

***

Конечно, потребовалось немного времени и пара угроз, чтобы заставить Этьена идти в замок, но в конце концов он согласился и через пару часов уже стоял перед Эжени в её кабинете, нервно сжимая в руках прижатую к груди шапку. Девушка обращалась к нему очень ласково, даже пыталась его подбодрить, но Леруа не мог побороть страх. Именно этот непритворный, почти животный страх и заставил Леона поверить, что юноша говорит правду — или, по крайней мере, верит в то, что говорит. Он повторил историю про Агнессу (Эжени особенно заинтересовалась местом, где произошла пугающая встреча), показал синяки и царапины на руке, а под конец размашисто перекрестился и снова попросил: — Отпустите меня, Богом молю! Отец, наверное, уже встал давно, а меня нет! Он меня убьёт! — похоже, гнева отца он боялся больше, чем воскресшей утопленницы. — Конечно-конечно, — для Эжени слова про отцов, убивающих сыновей, с недавних пор не были пустым звуком, поэтому она поддержала юношу. — Если отец спросит тебя, где ты был, скажи, что говорил со мной. Мол, я вызвала тебя к себе, чтобы расспросить о хлебе, который делает твой отец — сколько мне нужно закупить и какой именно хлеб лучше всего. Скажи, что я считаю тебя достаточно взрослым и доверяю твоему мнению. — Он мне не поверит, — Этьен слабо улыбнулся. — Скажет, я опять ночью где-то шлялся, а ему только зубы заговариваю. — Пусть при встрече спросит меня, я всё подтвержу. Иди, — Эжени отпустила юношу, который опрометью помчался к выходу, и повернулась к Леону. Он уже знал, что она спросит, и был готов отвечать. — Что вы об этом думаете, Леон? — Думаю, что мальчишка не врёт. Он и правда встретил у реки что-то, что его напугало. Когда я нашёл его, он действительно был без сознания. Он дважды рассказал одну и ту же историю безо всяких расхождений, а это трудно, если ты только что сочинил её. И потом царапины... Нет, их, конечно, могла оставить страстная или ревнивая любовница... но странно признаваться насчёт любовницы, но при этом утверждать, что тебя оцарапала утопленница. — Утопленница... — задумчиво проговорила Эжени. — Если это и правда Агнесса, то она не бестелесный дух, а нечто вроде ундины. Филипп Тома не мог соприкасаться с людьми и предметами, ему пришлось вселиться в тело козла. Тут другое... — Скажите, — Леон не смог сдержать любопытства, — а что вы думали, расследуя дело чёрного козла? Я-то грешил на Филиппа и его способности к дрессировке, а вы? Сразу догадались, что здесь замешан призрак? — Я не исключала, что вы можете оказаться правы, — ответила она. — В конце концов, в различных странных делах далеко не всегда оказывается замешана магия — нельзя недооценивать человеческую хитрость. Я думала, что Филипп правда сбежал и воздействовал на козла магией, чтобы заставить его напасть на отца и выложить эти рисунки... Но когда мы нашли могилу, и в ней оказался труп Филиппа... У меня возникло подозрение, что здесь замешана Роза или её мать, и это они используют козла, чтобы заставить Жиля расплатиться за содеянное. Ну а когда он встал на задние ноги после попадания пули и пошёл на отца, мне всё стало окончательно ясно. — Яснее не бывает, — не удержался от ехидства Леон. — Завидую вашему хладнокровию — делать выводы при виде козла, идущего на задних ногах, чтобы проткнуть рогом своего хозяина. — Это я сейчас так хладнокровно рассуждаю, — со вздохом призналась Эжени. — Тогда я испугалась едва ли не больше вас. И уверена, что испугаюсь, если встречусь с ундиной. — Вы вообще что-нибудь знаете об ундинах? — Ундины — это утопленницы, либо самоубийцы, либо жертвы убийства, и при этом только женщины. Они, как и всякая нечисть, боятся огня, серебра и холодного железа, так что держите вашу шпагу при себе, — она кивнула на оружие, висевшее на поясе Леона. — Святая вода и соль, крест и молитва тоже могут их отпугнуть, но вряд ли надолго. Ундин ещё вроде бы полынь отпугивает. Ещё они не могут проникнуть в дом, пока их не пригласят, не скажут: «Впусти меня». Хотя это касается в первую очередь восставших мертвецов — вампиров, ундин... На оборотней это не действует, на призраков тем более — они ведь бесплотны и могут проходить через любое препятствие. Колдунов, ведьм, одержимых и хюльдр вообще почти невозможно отличить от людей... впрочем, что-то я увлеклась, — спохватилась Эжени, увидев выражение лица Леона. — Далеко не все они враждебны для человека, так что холодное железо может и не пригодиться. — Я считаю, что нам надо осмотреть место, где Этьен Леруа видел — или думает, что видел — ундину. И лучше сделать это днём, ведь нечисть, как я понимаю, буйствует в основном ночью? — Правильно понимаете, — ответила Эжени. До берега реки они доехали быстрой рысью, но затем перешли на шаг. Ланселот и вороная кобыла шли бок о бок, мирно пофыркивая, и Леон задумался, смогут ли они учуять водяную нечисть. — Смогут, — уверенно сказала Эжени, когда он спросил её об этом. — Они чувствуют даже призраков, не имеющих, за тем исключением, когда они являются людям, ни облика, ни голоса, ни запаха. Уж вампира или ундину они точно почувствуют. — А что вы вообще знаете об этой Агнессе? — Леон оглядел поросший травой берег, кажущийся обманчиво спокойным. Вода негромко журчала, деревья склоняли к воде свои ветви, в большинстве своём уже золотые, рыжие и багряные, хотя кое-где попадались проблески зелёного, а иные деревья уже почти лишились кроны. Небо было по-прежнему туманно-серым, почти белым, но лучи солнца слабо пробивались сквозь него. На влажной земле было множество следов животных, и различить среди них следы обуви Этьена Леруа не представлялось возможным. Тем не менее Леон спешился и принялся внимательно изучать берег. Эжени тоже спешилась, но осталась возле лошадей и заговорила, отвечая на его вопрос: — Агнесса Сенье, в девичестве Лефевр, вышла замуж года два или три назад. Муж был ненамного старше её, но умер... не помню, кажется, прошлой зимой, от простуды. Она, конечно, вышла замуж не по любви — в наши дни мало кто вступает в брак по любви, тем более среди крестьян. Но всё-таки она носила траур сколько положено и снова замуж не хотела. Детей у неё не было. — А её звали замуж? — прищурился Леон, вглядываясь в размытые отпечатки ног на земле. Может, именно здесь и пробегал Этьен Леруа, кто знает... — Я не знаю, ведь тогда всем ведал мой отец, а я не так часто появлялась в деревне, — вздохнула Эжени. — Наверное, её звали. Она была красивой — черноволосая, стройная, с большими выразительными глазами. Вроде бы хорошо шила. — У неё могли быть любовники после смерти мужа? — Наверное, — повторила Эжени. — Но почему вы спрашиваете? — Вы сказали, что ундинами становятся либо самоубийцы, либо убитые. Что произошло с Агнессой? Почему она утонула? — Этого никто не знает, — девушка поёжилась. — Просто однажды её брат, навещавший её почти каждый день, не нашёл её дома. Стал искать, поднял тревогу, а потом у реки нашли её чепец. Пытались выловить тело сетями, но ничего не нашли. Поговаривали, конечно, что Агнесса так тосковала по мужу, что утопилась в реке, но её брат страшно злился из-за подобных разговоров. Хоть тело так и не нашли, он настоял, чтобы по ней провели поминальную службу. Отец Клод отказывался наотрез — нечего, мол, отпевать самоубийцу, пока брат Агнессы и мой отец вместе не переубедили его, настояв, что она просто случайно утонула. Но местные всё равно считают, что она покончила с собой. — Смотрите, — Леон оторвался от своих поисков, — ундина ведь может причинить человеку вред? Задушить его, утянуть под воду? — Вполне, — Эжени снова поёжилась и огляделась по сторонам. — Но Этьену она ничего не сделала, верно? Да, она пыталась его удержать, схватила за руку, оцарапала, но мальчишка, даже испуганный до полусмерти, не сказал, что она хотела его утопить. И она пыталась ему что-то сказать — только не могла. Духи после смерти теряют дар речи? — Филипп Тома не потерял — выйдя из тела козла, он свободно мог разговаривать, — слегка растерянно ответила Эжени. — Но если Агнесса и впрямь утопленница, она скована собственным телом. Она не была немой при жизни, значит, что-то произошло с ней после смерти. Что-то, из-за чего она лишилась возможности говорить. Какое-то проклятие... — Или ей перерезали глотку, а потом выбросили тело в воду, — мрачно предложил Леон. — Или задушили. Я поэтому и спрашивал про её любовников. Может, она кому-то отказала. Может, встречалась сразу с двумя, и один из них приревновал. Может, она была беременна, а любовник не хотел жениться. — Вы считаете, что её убили? — спросила Эжени. — И теперь она пытается указать на своего убийцу? — Может быть. Или она покончила с собой — опять же из-за мужчины. И пытается указать на этого мужчину как на виновника её гибели. — Разумное предположение, — протянула она. — Жаль только, проверить его правильность сложно. Разве что... но нет, это слишком опасно. — Что такое? — вскинулся Леон. — Если получить правду, так сказать, из первых рук, — глаза Эжени заблестели ярче, в волнении она отошла от лошадей и стала расхаживать взад-вперёд по берегу. — Засесть здесь, на берегу, с вечера, подождать, пока наступит ночь и ундина выйдет из воды, и прямо спросить её. Говорить она, допустим, не сможет, писать, конечно же, не умеет, рисовать в темноте тоже затруднительно... Но она же может отвечать кивками, например, или показать нам дом человека, который причинил ей вред! Может ведь она жестами объяснить, чего от нас хочет! — А если это окажется ловушкой? — возмутился Леон. — Если она каждый вечер ищет тут добычу, и все наши домыслы неверны, а Этьена она хотела просто-напросто съесть или утопить, и ему просто повезло вырваться? Если она тут вообще не одна? В легендах, кажется, ундины собирались на ветвях деревьев и в ручьях и заманивали путников в воду, чтобы потом наброситься на них и растерзать? — Этого нельзя исключать, — Эжени закусила губу. — Поэтому разговор с ундиной оставим на крайний случай. Пока что попробуем поговорить с людьми. Надо расспросить её брата и его семью. Можно попытаться выяснить, не было ли какой связи между Агнессой и Этьеном Леруа, но это маловероятно. Скорее всего, он просто попался ей под руку. — При этом мы даже не знаем до конца, кого он тут видел и кто оставил ему синяки, — напомнил Леон. — Это всё может оказаться всего-навсего жестокой шуткой. — И я готова молиться, чтобы это было так, — Эжени обошла дерево, направляясь к лошадям, но вдруг покачнулась и обхватила руками ствол. — Ой! — Что такое? — вскинул голову Леон. — Я чуть не упала. Наступила на что-то... — она наклонилась, пошарила у себя под ногами и подняла что-то маленькое и круглое. — Смотрите, Леон! Леон подошёл к ней. На ладони девушки лежал небольшой гладкий чёрный шарик из материала, по виду похожего на гагат или какой-то другой камень. — Позвольте-ка... — Леон затянутой в перчатку рукой осторожно взял шарик и, прищурившись, осмотрел его. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в камушке просверлено сквозное отверстие. — Похоже на бусину, — вынес вердикт Леон, возвращая шарик Эжени. — Местные крестьянки носят бусы из дерева либо из засушенных ягод, — покачала головой девушка. — Эта бусина выглядит довольно дорогой и, пожалуй, слишком крупной для обычных бус. Интересно, как давно она здесь лежит? — Ну, по внешнему виду это сложно понять, — пожал плечами Леон. — Единственное, что я могу сказать, — вряд ли её обронил здесь Этьен Леруа, разве что нёс с собой бусы, данные ему на память Клариссой. Или наоборот, нёс бусы ей в подарок, но уронил их по дороге и разорвал. — Слишком натянуто, — поморщилась Эжени. — Может, эта бусина вообще не имеет никакого отношения к истории с Этьеном и ундиной. Когда они вернулись в замок, солнце уже стояло довольно высоко. Отдав коней на попечение Бомани, Леон и Эжени направились в столовую. Сюзанна встретила их сияющей улыбкой и в то же время упрёками по поводу того, что они опять уезжают из дома, не позавтракав. — А я сегодня утром была в церкви, — щебетала она, выставляя на стол кувшины с травяным чаем и вином, тарелки с хлебом, сыром, яйцами и холодной ветчиной. — Отец Клод снова пугал нас адскими муками, — Сюзанна скорчила гримаску, ясно давая понять, что она думает о священнике и его проповедях. — Кстати, он спрашивал о вас, госпожа. Почему вы редко ходите в церковь, почему не приходите на исповедь. Ему это не нравится. И вы, господин Лебренн, ему тоже не нравитесь. — Это взаимно, — пробурчал Леон. Отец Клод, высокий смуглый мужчина средних лет, с залысинами на лбу, глубокими морщинами и вечно воспалённым взглядом, был ему очень неприятен. Уж такой-то человек точно не стал бы искать мира с нечистью, а карал бы её огнём и мечом, не боясь замарать руки и пролить кровь невинных. Леон задумался: а что священник думает обо всём творящемся в округе? Верит ли он в нечистую силу? — Он считает вас великим грешником, — Сюзанна поджала губы, показывая, что уж она-то ни в коем случае это мнение не разделяет. — Я сказала ему, что у моей госпожи и её помощника есть дела поважнее, чем каждый день выслушивать проповеди в церкви, так его всего перекосило! Вцепился в свои чётки и так посмотрел на меня! — она попыталась изобразить взгляд священника и весело расхохоталась. Леон и Эжени не разделяли её восторга. Сын Портоса при последней фразе вздрогнул и обменялся быстрым взглядом с хозяйкой — та кивнула ему и одними губами проговорила: «Чётки». Чёрный камушек, лежавший сейчас в кошельке, прицепленном к поясу Эжени, был — и Леон чувствовал твёрдую уверенность в этом — бусиной от католических чёток, и чётки эти наверняка принадлежали отцу Клоду.