Страшные сказки Бретани

Эжени приняла решение нанести визит священнику вскоре после завтрака, и Леон, конечно же, последовал за ней. На этот раз они отправились в деревню пешком, чтобы дать отдохнуть лошадям, которые и без того не оставались без работы в последнее время. Оба они шли молча, Эжени иногда поднимала глаза на небо, щурясь от лучей солнца, которые к середине дня пробились сквозь тучи, Леон же искоса поглядывал на свою спутницу. Теперь, немного привыкнув к её обществу, он понимал, что Эжени не столько холодна, сколько сдержанна, не столько грустна, сколько задумчива, а её серьёзность объясняется творящимися в округе делами. Действительно, когда тебе чуть ли не каждую неделю встречается призрак, оживший мертвец или какая-нибудь другая нечисть, которую нужно успокоить и упокоить, едва ли получится сохранять весёлый нрав. — Скажите... — капитан перехватил брошенный в его сторону взгляд Эжени и решил нарушить затянувшееся молчание. — Откуда всё-таки вы так много знаете об ундинах, привидениях и прочей нечисти? Ваш отец учил вас? Он тоже знал о местных... странностях? — Я думаю, он догадывался, но до конца не хотел верить, — ответила она со вздохом. — Я ведь говорила, как много в подобных делах значит вера... Так вот, он застыл на опасной границе между верой и неверием, стремлением скрыться от нечисти или бороться с ней. Он испытывал страх, а тот, кто боится, уже почти побеждён. Что же до матушки, то она была удивительно рациональна — до сих пор не понимаю, как ей удавалось сохранять веру в торжество разума даже в наших краях. Тем страннее для меня её внезапный уход в монастырь. Она просто сбежала отсюда и меня уговаривала сделать то же самое, стать монахиней. Но разве я могла оставить места, в которых выросла, которым я принадлежу? Она сделала глубокий вдох, и Леон понял, что девушка борется с сильнейшим волнением. — Так что нет, они ничему меня не учили, никаким колдовским вещам. Я узнавала обо всём сама — большей частью из книг, но ещё часто слушала разговоры наших служанок или рассказы Бомани. В библиотеке много книг с заговорами, рецептами зелий и даже заклинаниями, — она огляделась и замолчала, потому что они уже вошли в деревню, и вокруг замельтешили люди. Госпоже они кланялись и при этом, похоже, были искренне рады её видеть; на Леона смотрели более настороженно, но он мог бы поклясться, что заметил несколько девичьих улыбок, обращённых к нему. Церковь святого Мартина представляла собой небольшое здание из светлого камня с устремлённым вверх шпилем, словно стремящимся проткнуть само небо. Леон ускорил шаг, досадуя, что ему не удалось расспросить Эжени, встречалась ли она с привидениями до случая с Филиппом Тома. Она так уверенно держалась, обращаясь к духу, что у Леона возникла твёрдая уверенность, что встречалась, только почему-то не хочет говорить об этом. Но разговор о привидениях пришлось прекратить, потому что они уже стояли на пороге церкви. Тяжёлая дверь отворилась со скрипом, впустив луч золотого света, который, однако, не смог рассеять мрак, наполнявший церковь изнутри. Витражи, явно выполненные искусными мастерами, казались поблекшими и мрачными, словно их первоначальные краски со временем потускнели — хотя, скорее всего, так оно и было. Отец Клод сам вышел к ним из глубины помещения — его чёрная ряса почти сливалась с окружающей темнотой, выделялся только светлый верёвочный пояс. Леон прищурился, заметив прицепленные к поясу чётки, сделанные из какого-то чёрного камня. — Дочь моя, — тон священника можно было назвать каким угодно, но только не заботливо-отеческим. — Сюзанна передала вам мои слова, и вы решили явиться на исповедь? Леону он просто молча кивнул — тот кивнул в ответ, лишь на миг взглянув в лицо отцу Клоду, а после снова перевёл взгляд на чётки. — Передала, — отозвалась Эжени самым дружелюбным тоном, на какой только была способна. — Но я пришла не на исповедь. Так получилось, что утром я прогуливалась у реки и нашла вот это, — она вытащила бусину из кошелька и продемонстрировала её священнику. Тот взял её и внимательно осмотрел, подставив под падающий из двери луч света, — при этом его глаза потемнели ещё больше, а морщины на лбу прорезались глубже. — Не от ваших ли это чёток? — спросила Эжени. — От моих, — кивнул отец Клод, взвешивая бусину на ладони. — Где вы её нашли? — На берегу реки — она валялась в траве, — ответила девушка, не отводя глаз от лица собеседника. — Как это у вас так получилось порвать чётки? — Всё просто, — отец Клод выглядел совершенно спокойным. — Я ходил возле реки, сочиняя очередную проповедь, — думаю, вы знаете, как благотворно шум воды действует на человеческий разум. Но моё одеяние, увы, не способствует прогулкам по лесу. Я зацепился за куст, чётки, висевшие у меня на поясе, порвались, и бусины рассыпались по земле. Я, конечно, собрал их и, только придя домой, недосчитался одной. Пришлось заменить пропавшую бусину на вырезанную из дерева, — он отцепил от пояса чётки и показал гостям. Леон так и впился в них взглядом — действительно, среди гладких чёрных бусин выделялась одна тёмно-коричневая. Внизу болтался изящный крестик, а нить, на которую были нанизаны бусины, показалась Леону хоть и тонкой, но очень крепкой. — И вы не вернулись к реке позже, чтобы найти бусину? — Эжени спрашивала совершенно безмятежно, но именно это заставило Леона насторожиться — уж очень много внимания она уделила такой простой вещи. — У меня были дела и поважнее, — священник поморщился. — К тому же, я был уверен, что бусину уже давным-давно утащила в гнездо сорока или забрал домой для игр какой-нибудь ребёнок. К чему гоняться за такими мелочами? Впрочем, я рад, что вы вернули мне мою собственность. Надеюсь, и вы сама скоро вернётесь в нашу церковь, — он сжал кулак, и чёрная бусина скрылась от глаз Эжени и Леона. — Возможно, — задумчиво ответила девушка. — Возможно. До свидания, отец Клод. — Благословит вас Бог, — священник перекрестил её. На Леона он за время всего разговора обратил не более внимания, чем на муху, кружащуюся в золотом луче. Они уже подошли к самой двери, когда Леон вспомнил ещё об одном важном моменте. — Вы сказали: «Давным-давно», — напомнил он, разворачиваясь на каблуках. — А насколько давно вы потеряли бусину? — Не помню, — пожал плечами священник. — Может, месяц назад, может, больше. А это имеет значение? — Возможно, — повторил Леон слова Эжени. — Возможно. На улице девушка обратилась к сыну Портоса с вопросом, ставшим уже почти привычным: — И что вы обо всём этом думаете? — Не вижу ничего подозрительного, — хмыкнул он. — Священникам не запрещается разгуливать по берегу и цепляться за кусты. — Это правда, — согласилась Эжени. — Но я всегда считала, что отец Клод — очень внимательный к деталям и дотошный человек. И он не заметил укатившейся бусины? И не пошёл к реке позже, чтобы найти её? — Может, сгущались сумерки? И он торопился домой, чтобы не встретиться с лесными духами? — предположил Леон. — Ты можешь быть хоть трижды служитель церкви, но от встречи с нечистой силой это тебя не спасёт. — Может быть, — протянула она. — В любом случае, с бусиной мы разобрались, вернули её законному владельцу. Теперь надо зайти в дом к брату Агнессы — если я правильно помню, его зовут Гийом Лефевр... — Как вы думаете, скоро ли разнесутся слухи про явление утопленницы? — спросил Леон, когда они шагали по узким улочкам. — Пока что об этом знаем только мы двое и Этьен Леруа, так? И Этьену невыгодно рассказывать кому-то о своих ночных похождениях. — Боюсь, что скоро, — вздохнула Эжени. — Во-первых, слухи о её появлениях ходили и до этого дня... — Знаю, сам слышал на постоялом дворе, — кивнул он. — А во-вторых, Этьен наверняка проболтается своей любовнице или кому-то из своих друзей, и к вечеру об этом будет знать каждая собака. — Собаки, наверное, уже знают, — усмехнулся Леон. — Они ведь первыми чуют нечистую силу... Небольшие аккуратные деревенские дома стояли близко друг к другу и на первый взгляд совершенно ничем не отличались. Тем не менее Эжени уверенно завернула во двор одного из них, где двое мальчишек лет пяти-шести увлечённо сражались, тыкая друг в друга палками и старательно делая вид, что это шпаги. Неподалёку развешивала мокрое бельё пышнотелая рыжеволосая женщина. Она обернула к гостям лицо, оказавшееся необычайно улыбчивым и милым, отставила корзину с бельём и заторопилась к Леону и Эжени. — Шарль! Рене! — прикрикнула она на мальчиков. — Ну что за несносные мальчишки — только и знают, что играться целый день! Вы что, не видите, что к нам пожаловали госпожа Эжени и господин Лебренн? Мальчишки, которые при более внимательном рассмотрении оказались близнецами, сильно похожими на мать, тут же обернулись, блеснули двумя парами восхищённых и в то же время испуганных глаз и прыснули за дом, не забыв захватить своё оружие. Оказавшись в безопасности, они высунули из-за угла свои чумазые мордашки и принялись наблюдать. — Их зовут как мушкетёров, — вырвалось у Леона. — Шарль д’Артаньян и Рене д’Эрбле, Арамис. — Что? Ах да... — женщина поспешно вытирала мокрые руки передником. — У нас тут хоть и край света, но до нас тоже доходят слухи о подвигах мушкетёров, так что здесь немало Шарлей, Рене, Оливье и Исааков. Ох, мои мальчики житья не дают курам — гоняют их целый день с криками: «Руби гвардейцев кардинала!». Она рассмеялась, Эжени тоже улыбнулась, а вот Леон не смог сдержать нервную гримасу. От девушки не укрылось, как дёрнулись его губы, но она заговорила о другом: — Можно ли поговорить с вашим мужем? — Конечно, — женщина тут же развернулась и заторопилась к дому, крича на ходу: — Гийом, тебя зовёт госпожа Эжени! — Он шорник — делает сбрую, упряжь, сёдла, причём весьма неплохие, — вполголоса пояснила девушка, пока Гийом Лефевр выходил из дверей и шёл к ним — крупный широкоплечий мужчина с густыми чёрными волосами и такой же бородой. Он поклонился хозяйке и её спутнику, но при этом глядел на них настороженно, затем обменялся быстрым взглядом с женой — та кивнула и заспешила к дому, по пути шикнув на подслушивающих детей и забрав их с собой. — Мы хотим расспросить о вашей сестре, Агнессе, — произнесла Эжени, когда женщина и дети скрылись в доме. Лицо крестьянина ещё больше померкло, и он склонил голову. — Агнесса, значит... Я знаю, о чём вы хотите спросить. Вся деревня гудит: мол, утопленница Агнесса ночами бродит возле домов, ищет, кого бы с собой утащить. Только неправда всё это! — в его голосе зазвучала нескрываемая боль. — Она не наложила бы на себя руки, никогда, только не Агнесса! Она была истинная христианка, она бы не совершила такой грех! — Вы думаете, она случайно утонула? — спросила Эжени. — Не знаю, — он покачал головой. — Если бы тело нашли, то всё было бы ясно, но тела нет... Может, и правда случайно. Она хорошо плавала, но в реке есть омуты... А может... она не сама, — он надолго замолчал, пытаясь подобрать слова. — Её утопили? — не выдержал Леон. — На свете есть много злых людей, — уклончиво ответил Лефевр. — Агнесса всегда была красивая, на неё много кто заглядывался. С Жильбером они хорошо жили — он её не бил, она от него налево не бегала. А потом Жильбера не стало. У нас ведь в деревне как? Если молодая вдова — то все мужики к тебе по ночам шастают, а кто и не только по ночам. А Агнесса была не такая, никого к себе не подпускала. Ну кто-то разозлился и решил её... — Гийом не договорил, его большие руки сжались в кулаки. — Если бы я знал кто, я бы сам ему шею свернул! — А появление утопленницы? Что об этом знаешь? — спросил Леон. — Нехорошее это дело, тёмное, — помотал головой Лефевр. — Не хочу верить, что моя сестрёнка стала такой нечистью. Люди много чего болтают... А только она и к нам приходила. — Когда? — вскинулась Эжени. — В конце лета, как раз тогда, когда ваш батюшка скончался, царствие ему небесное, — он перекрестился. — Только я-то её не видел. Шарль, мой сын, совсем шебутной, ни отца, ни матери не слушает. Рене как-то поспокойней... Вот Шарль в сумерках выбежал на двор и увидел её. Говорит, стоит тётя Агнесса, как живая, в белой рубахе, волосы длинные, и с них вода каплет. И рукой его манит к себе, будто сказать что-то хочет, и губами вроде шевелит, а ни слова не слышно. Ну Шарль примчался ко мне весь в слезах, кричит, что тётя из мёртвых восстала, его с собой зовёт. Ну я выбежал во двор, а там пусто. Мне отругать бы мальчишку, чтобы не врал в другой раз, а только сильно он напуган был. Как будто и правда кого-то увидел. — Может, и увидел, — слово вновь взял Леон. — А как отец Клод к ней относился? Говорят, он не хотел служить по ней поминальную службу, считая её самоубийцей? — Да Агнесса для него была как все женщины — орудие дьявола, — Гийом скривил губы. — Он, считай, в каждой проповеди об этом говорит — Ева вкусила яблоко и навлекла беды на весь род человеческий, и все наши страдания от её дочерей. А я слушаю и думаю — как может моя Мари, — он кивнул в сторону дома, где скрылась жена, — быть орудием дьявола, когда она как есть ангел? На этот раз улыбнулись и Эжени, и Леон. — Не знает он ничего о женщинах, отец Клод, — подытожил Лефевр. — Но Агнессу он всё-таки отпел, спасибо вашему батюшке, — он слегка поклонился Эжени. — А раз её отпели, разве может она бродить неприкаянной душой? Разве её место не в раю? — Полагаю, такого рода вопросы следует задавать отцу Клоду, — вздохнула девушка. — Спасибо, Гийом, вы нам очень помогли. На обратном пути в замок оба довольно долго молчали, затем Эжени грустно произнесла: — Как приятно видеть семью Гийома Лефевра — особенно после семьи Жиля Тома! И как жаль, что такие семьи у нас редки! — Да уж... — протянул Леон. — Похоже, что он и впрямь любил сестру. И, исходя из его слов, можно подозревать каждого мужчину в деревне. Ладно, каждого второго, — поправился он, заметив укоризненный взгляд Эжени. — Но вот только... — Что? — Вы слышали поговорку, что убийца на похоронах жертвы плачет громче всех? — Нет, не слышала, — растерянно ответила она. — Постойте, вы что, намекаете на самого Гийома? — Никого нельзя исключать. Мы уже видели отца, который испытывал к дочери далеко не родственные чувства, с братьями такое тоже бывает. — Но почему тогда Агнесса не является к дому своего брата каждый день, если он виновен в её смерти? Почему не пытается его изобличить? — Может, является, просто Лефевр нам не всё рассказал. А может, он нашёл какой-то способ отпугнуть её. Тот же огонь или упомянутая вами полынь. Вот Агнесса и бродит по берегу, ищет запоздавших путников, хватает их, пытается что-то рассказать. Может, священник тоже её встретил и порвал чётки, как раз убегая от Агнессы. А нам не рассказал из гордости или из опасений, что мы не поверим. — А может, она не видела лица своего убийцы и не знает, кто именно виновен в её смерти? — предположила Эжени. — Вот и бродит, неприкаянная, пытается найти его. — Разве на том свете не должны раскрываться все тайны? — возразил Леон. — Не знаю, — кажется, она удивилась этому вопросу. — Мне ещё не довелось случая побывать там. «Зато я знаю кое-кого, кому довелось», — подумал Леон и прикусил язык, напомнив себе, что он и так едва не выдал себя, заговорив об именах детей Гийома. Эжени между тем продолжала: — Может, она переживала из-за чего-то и обратилась за советом к отцу Клоду, а тот её строго отчитал и назвал великой грешницей? Она лишилась сил и в отчаянии бросилась в воду? Может, Гийом мало о ней знает, а на самом деле у неё был любовник, который разбил ей сердце? Может, она забеременела от него... Нет, слишком много всяких «может», — перебила она сама себя. — Знаете что, Леон? — Что? — Проще всего выяснить это, самим найдя ундину и поговорив с ней, но это слишком рискованно. Искать среди деревенских её убийцу — всё равно что искать иголку в стоге сена, тем более что это всего лишь предположения. Но всё-таки это надо сделать. И для этого нам придётся разделиться. Вы останетесь здесь, будете слушать, о чём говорят местные, расспросите их — не был ли кто влюблён в Агнессу, не заходил ли кто к ней в последние дни её жизни, не ходила ли она к лекарю. — А что будете делать вы? — Поеду в соседнюю провинцию, туда, откуда к нам прибыл отец Клод. Он ведь у нас не так давно — пару-тройку лет, не больше. Расспрошу о нём местных. Мне не даёт покоя эта бусина из чёток — а тут ещё и нелюбовь к женщинам вообще и именно к Агнессе, нежелание её отпевать, душа, не упокоившаяся после отпевания... Всё связано с Агнессой и отцом Клодом. И нам надо знать — он её следующая жертва или тот, кто виновен в её гибели? Его надо спасать или арестовать? — Не лучше ли поступить наоборот — вы останетесь здесь, в родных краях, где вы всех знаете, а я уеду? — предложил Леон. — Здесь вы в безопасности — по крайней мере, на протяжении дня. — Если среди жителей действительно есть мужчина, сгубивший Агнессу, и он поймёт, что я его вычислила, боюсь, я уже не буду в безопасности, — ответила она. — Агнесса была сильной, как всякая крестьянка, но если он сумел справиться с ней, он тоже силён. К тому же вы мужчина, и другие мужчины доверят вам то, что никогда бы не доверили мне. Я же, в свою очередь, буду разговаривать с женщинами и надеюсь, что они мне доверятся. Хочу узнать, как отец Клод относился к своим прихожанкам, почему он уехал из тех краёв. Знаете, многие священники тоже испытывают к женщинам... отнюдь не религиозные чувства.

***

Сборы не заняли у Эжени много времени. Леон ещё пытался уговорить её остаться, потом предлагал поехать вместе, но она честно заявила, что в таком случае расследование займёт слишком много времени, а ундина всё ещё на свободе и может в любой момент начать нападать на людей. В конце концов Леон, видимо, почувствовал в хозяйке неимоверно сильное желание вырваться из родных краёв хоть ненадолго и сдался. В одном Эжени поддалась на его уговоры — она признала, что одинокой женщине опасно путешествовать верхом, и обратилась к помощи Бомани. Из сарая выкатили старую карету с зеленовато-голубыми шторками, в неё запрягли двух рыжевато-гнедых коней, Мерлина и Галахада, и Бомани, напустив на себя важный вид, уселся на козлы. Леон явно сомневался, что в случае опасности старый негр сможет защитить свою госпожу, но не стал ничего говорить Эжени. Пистолет, который она брала с собой, тоже не вызывал у него особых надежд — она видела, как скептически он смотрит на оружие, лежащее рядом с ней на сиденье, и понимала — бывший капитан от всей души надеется, что ей не придётся ни от кого отбиваться. Такое отношение задевало Эжени, и ей приходилось раз за разом напоминать себе, что капитан не видел, как она стреляет, не знает, что Бомани в молодости получил прозвище Чёрный Медведь за то, что мог любого свалить в поединке, поэтому и не верит, что госпожа и её кучер смогут защитить себя и друг друга. На прощание она ещё раз напомнила Леону, что его задача — разговаривать с людьми, а не выслеживать ундину, что утопленницы особенно опасны для мужчин, потому что в гибели большинства из них виноваты именно мужчины, и теперь ундины жаждут мести. Леон в ответ напомнил, что люди могут быть не менее опасны, чем нечисть. После взаимных пожеланий быть осторожными они спустились из библиотеки и вышли во двор, где возле кареты уже крутилась Сюзанна. Она пожелала госпоже счастливого пути, а Бомани — не растерять по дороге свои старые косточки. Негр ворчливо ответил, что уж этого-то она точно не дождётся. Эжени села в карету, Бомани подхлестнул лошадей, и они повлекли хозяйку навстречу новым приключениям. Приключений, впрочем, никаких не было. До этого Эжени не так часто приходилось путешествовать, и для неё всё было в новинку — бесконечная тряска в карете, постоялые дворы, где хозяева берут с проезжающих втридорога, а в комнатах водятся клопы и крысы, однообразные поля и леса, проносящиеся за окном. Конечно, девушка мужественно переносила все испытания и не жаловалась, но в глубине души она уже пожалела, что не согласилась на предложение Леона и не осталась в родных краях. Она ругала себя за слабость и малодушие, напоминала, что это всего лишь начало великой кампании по борьбе с нечистой силой, и если она сдастся сейчас, то смело может уходить в монастырь. Поспать в движущейся карете почти не удавалось, в гостиницах зачастую было круглые сутки шумно из-за подвыпивших гостей и лающих собак, и Эжени чаще всего вставала невыспавшаяся, с головной болью. Постоялый двор в месте её назначения оказался несколько приличнее, чем другие до него. Здесь, по крайней мере, можно было провести несколько дней на твёрдой земле, а не в трясущейся старой карете, куда сквозь щели забивалась вездесущая дорожная пыль. Мерлин и Галахад тоже были рады отдыху — они радостно фыркали и негромко ржали, пока Бомани распрягал их, гладил по мордам и отвечал мрачным взглядом на взгляды зевак, которым явно был в диковинку чернокожий слуга. В это утро Эжени наконец-то выспалась и чувствовала себя не такой разбитой, как в предыдущие дни. У неё даже пробудился аппетит, и она радостно набросилась на жареную ветчину с яичницей, обдумывая предлог, под которым уместно будет начать расспросы об отце Клоде. Она остановилась на том, что священник, по её подозрениям, вступает в запретную связь с некоторыми прихожанками, и она приехала сюда, чтобы выяснить, не случалось ли подобного на прежнем месте его службы. Этот вариант был отчасти правдивым и в то же время гораздо более невинным, чем то, что она считала истиной. Неподалёку от неё с ещё большим аппетитом расправлялась с завтраком молодая девушка — низенькая, пухленькая, круглолицая и прямо-таки лучащаяся здоровьем. Тёмно-красное дорожное платье, казалось, вот-вот треснет на её выдающейся груди, из-под чепца выбилась прядь густых светлых волос. Эжени невольно засмотрелась на столь колоритную особу, и тут кто-то из посетителей, то ли не пришедший в себя от вчерашней порции выпивки, то ли успевший с утра принять новую, пошатываясь, налетел на стол, за которым сидела пухленькая девушка. Послышался звон, что-то упало и покатилось по полу. — Эй, сударь! Поосторожнее! — грубым голосом воскликнула постоялица. Пьяноватый посетитель пробормотал что-то вроде «Тысяча извинений» и поспешил удалиться, по пути натыкаясь на другие столы, к счастью, пустые. Эжени опустила глаза и обнаружила у своих ног шпагу — очевидно, это именно она упала со скамьи и прикатилась к соседнему столу. Эжени подняла шпагу и с удивлением уставилась на эфес, представлявший собой соединение виноградных кистей, из которого выглядывала голова божка с острыми рожками. Это эфес, как и выгравированный на нём девиз — «Вино жизни, вино боя» — был знаком девушке. Очень даже хорошо знаком. — Вот спасибо! — пухленькая незнакомка подскочила к ней, и Эжени растерянно протянула ей шпагу. — Это ваше? — Моё. То есть моего отца. Но теперь моё, — путано объяснила та. — Я, кстати, Анжелика дю Валлон де Брасье де Пьерфон. А вы? — Эжени де Сен-Мартен, — она перевела взгляд с эфеса на улыбающееся круглое лицо с сияющими голубыми глазами. — Постойте, дю Валлон? Знакомая фамилия... — Мой отец — барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон, Портос, один из четверых мушкетёров — героев Франции, — торжественно произнесла Анжелика. — Он подарил мне свою шпагу, когда... вскоре после того, как... ушёл на тот свет, — сияние её лица померкло, и она перекрестилась. — У него было две таких шпаги, вторую он подарил моему брату. — Брату? — Ну да, Леону дю Валлону, моему брату, — Анжелика погрустнела ещё больше. — Собственно, я его здесь и ищу. Мы с ним... не очень хорошо расстались, он уехал из Парижа, и я не знаю, где он и что с ним. Должно быть, он устроился к кому-нибудь на службу, ведь он владеет шпагой гораздо лучше, чем я, — она снова повеселела и улыбнулась Эжени. — Ещё раз спасибо вам, госпожа де Сен-Мартен. Из самой глубины души Эжени словно поднялась огромная, грозящая снести всё на своём пути волна. Она знала, где видела этот эфес — шпага с точно таким же эфесом висела на боку у её нового стражника, и господин Лебренн то и дело опускал руку на рогатую голову божка. Господин Лебренн, которого, между прочим, зовут Леон. Господин Лебренн, у которого тоже голубые глаза и светлые волосы, как и у Анжелики дю Валлон. Господин Лебренн, который так не любит распространяться о своём прошлом. Господин Лебренн, который, скорее всего, вовсе и не Лебренн. Эжени сглотнула — чувство при этом было такое, как будто она пыталась проглотить глыбу льда. Затем она выпрямилась, подняла голову и ответила ровным бесцветным тоном: — Что ж, желаю удачи в ваших поисках, госпожа дю Валлон.