Второе дыхание

      Моя история прошлого глупа и печальна. Последние несколько лет я чувствовал лишь пустоту и боль, бессмысленно скучал. Третий курс для меня выдался тяжёлым. Я влюбился, и это сводило меня с ума. Трагичная история с учётом того, что чувства эти были обречены, и даже не по причине их безответности. Я долго не мог прийти в себя после той долгой, тёмной и снежной зимы. Даже не знаю, как мне удалось доучиться до конца. Я, скорее, учился на автопилоте и до шестого курса не осознавал, что мои чувства можно обратить в пользу для себя и других. Так я посвятил дипломную работу своей первой короткой любви.       А это май перед самым моим выпуском. Защита диплома через три недели. Моя работа полностью готова. А я, пройдя долгий болезненный путь, вдруг влюбляюсь снова.       Я из обеспеченной семьи, потому как только переехал в Берлин, у меня уже была своя маленькая двушка. Единственное чего не было, так это принтера. Бегали печатать работы друг к другу, у кого он был, тратили кучу денег на бумагу. И, как по заказу, как только я закончил писать диплом, неподалёку от университета открылась необычная кофейня, совмещающая в себе вдобавок небольшой коворкинг, цветочный магазин и принтер, чёрно-белая печать всего десять центов за лист. Естественно, я тут же рванул туда.       Всё помещение было заполнено цветами, их свежим запахом вперемешку с запахом кофе. Столики в зале, рабочий стол с принтером, стеллажи, витрина с выпечкой и барная стойка. Несколько человек за столами и у стойки. Я не сразу понял к кому мне обращаться, пока весь зал не заполнился его смехом, доносящимся из зарослей пионов и огромных листьев монстер. Из-за растений появляется он с букетом цветов, улыбается, подходит к барной стойке, заворачивая букет в обёрточную бумагу. Когда он отдавал букет мужчине передо мной, наши взгляды впервые встретились. Его взгляд застыл на мне всего на какое-то мгновение, показавшееся мне прекрасной вечностью. И он вновь улыбнулся.       — Здравствуйте, — оживлённо говорит он. Его голос такой светлый и живой, будто он сам есть Май. Я оцепенел, даже не осознавая, что откровенно пялюсь. — Одну минуту, пожалуйста.       Он исчезает за огромной кофе-машиной.       — У тебя сегодня какое-то очень хорошее настроение, — вдруг подмечает один парень за столиком неподалёку с маленьким стаканчиком кофе в руках.       — Сегодня просто хороший день, — доносится его голос. — Такое не так часто бывает.       — Не знаю, ты всегда казался счастливым. Но сегодня… — парень за столиком откидывается корпусом назад, настырно пытаясь высмотреть его за стойкой. — Есть причина?       Слышится звонкий смешок.       — Не отвлекай меня от работы.       Кофе-машина гудит, гремит посуда, скоро он снова показывается, отдавая мужчине у стойки стакан с кофе. Тот сразу удаляется. Вот и моя очередь настала. А я даже двух слов связать не могу, как и отвести взгляд. Боюсь думать о том, как глупо я выглядел, но, чёрт возьми…       У него коричнево-белый мешковатый свитер с закатанными рукавами. Руки тонкие, невероятно прекрасно контрастирующие с широкими рукавами. Слева на груди приколота самодельная брошка с вышитым гладью шмелём. Поверх повязан чёрный фартук. На затылке кепка бини, и из-под неё выбивается копна рыжих кудрей. На носу сидят круглые очки, от чего его зелёные глаза кажутся куда больше, чем есть на самом деле. Это так очаровательно… Но главное, пожалуй, были веснушки… Всё лицо, шея, руки… Всё в них. Точно он — Май. Именно так я назвал его в своей голове.       Я никогда не верил в чудеса, но это…       — Что для вас? — его голос возвращает меня в реальность.       Я, пытаясь собрать мысли в порядок, дрожащей рукой тянусь в карман и достаю оттуда флешку, показывая ему.       — Мне… Распечатать. Пожалуйста.       Он протягивает руку в ответ. Я отдаю флешку, ненароком задевая чужие пальцы. А вот руки у него холодные…       Он выходит из-за стойки и садится на кресло с колёсиками за рабочий стол. Я неуверенно иду за ним, останавливаясь где-то позади. Но мысли мои рассеяны, затуманены и вообще где-то не здесь. Чёртова весна…       — Что печатаем? — снова меня будит его голос, я заглядываю через его плечо в экран ноутбука. Указываю на файл со своим дипломом.       — Это.       Пока он готовил документ к печати, я снова уходил мыслями в неизведанные дебри, зацикливаясь взглядом на его кудрях и тонких веснушчатых руках. Уверен, что другие люди заметили, что я просто глаз с него не свожу. Но всё стало не важно, когда я объят этими чувствами и мыслями о нём.       — «Немелкоклеточный рак лёгкого», — вдруг слышу я, и мои глаза округляются. — «Диагностика и лечение аденокарциномы на разных стадиях, возможности трансплантации лёгких». Довольно интересно.       — Правда? — выдал я первое, что пришло в голову.       В тот день он перевернул мой мир. Он чудесен… Хоть я и не переставал корить себя за то, что предаю свои прежние чувства. Диплом свой я должен защищать, думая о другом человеке… Но в тот день я как будто ожил после этих долгих тяжёлых лет. Словно родился второй раз. Это не первое моё влечение к мужчине, и я совершенно не напуган, но… Чёрт меня дери, что делать дальше…       А три с половиной года назад я был беспечным третьекурсником. Вдруг ударился в практику, да и деньги были нужны, впервые стал брать ночные смены в реанимации… А то был снежный январь. Непривычно холодный, ужасно неуютный. Но он запомнился мне, как никогда. Тогда я задышал по-новому, словно до этого и не дышал никогда. Я глубоко и жадно вдохнул и тут же задохнулся.       Вечером была метель. Я даже в помещении кожей ощущал внешний холод, когда, выключив свет в дежурке перед тем, как лечь отдохнуть, я смотрел на освещённый фонарём двор больницы. А густой снег всё сыпал и сыпал… Я положил голову на подушку, завернулся в одеяло, желая согреться, и поёжился, сквозь сон глядя в окно, как огромные затенённые хлопья стремились вниз… Только я успел задремать, как раздался звонок.       — Да?       — Хартман, где тебя носит? Бегом в приёмку.       То меня разыскивал ординатор, который мной руководил в то время. Моя основная работа заключалась в принеси-подай, но этот нередко выпытывал у меня вещи, которые я на третьем курсе ещё попросту мог не знать. Однако из-за его диктатуры и работы в реанимации я уже кое-что видал и знал, тогда я и подумать не мог, что работа там окажется столь полезной для меня. И вдобавок принесёт много страданий.       Я выскочил из дежурки, помчался на первый этаж. Там, на койке, потерявшийся своей исхудавшей фигурой в тёмном шерстяном свитере, сидел, свесив ноги, человек, болезненно тонкой рукой прижимая к лицу кислородную маску. Глаза его были закрыты. Тут же рядом стоял Петер, так звали того ординатора, и одна из медсестёр.       — Двадцать один год, дыхательная недостаточность, тахикардия. ЧСС — сто шесть, давление сто сорок шесть на сто, сатурация — восемьдесят восемь. Сухие хрипы. Подозрения на отёк лёгких на фоне терминальной стадии аденокарциномы.       Я смотрю на пациента — он дышит тяжело и часто, из последних сил остаётся в сидячем положении, мелко шатаясь из стороны в сторону, и цепляется за кислородную маску. Его кожа белая и совершенно безволосая голова, словно покрытая штукатуркой. Он открывает свои блеклые глаза, почувствовав, как я смотрю на него. Этот отчаянный и уставший взгляд исподлобья я не забуду никогда.       — Аллесберг, каков план действий? — тем временем допытывают меня.       — Ну… — неуверенно начинаю я, не в силах прервать этот зрительный контакт. Скоро пациент сам закрывает веки, избавляя меня от тяжести своего взгляда. И я тут же начинаю говорить: — Рентген, исследование газов крови и…       — Пошевеливайся, как будем лечить?       — Ингаляция кислорода с этиловым спиртом, — негромко отвечаю я, наблюдая за тем, как тот судорожно выдыхает в маску, сильно жмурясь. Из головы неспешно вытягиваю всё, что запомнил с других случаев отёков лёгких на моей памяти: — Морфин, нитроглицерин, фуросемид внутривенно, и… Пожалуй, консультация с онкологом.       Тот снова открывает глаза, смотрит исподлобья. Точно сам готов задушить меня… Стало не по себе.       — Заканчивай мямлить, вези на рентген, — Петер сунул мне в руки карточку, сестра к этому времени уже поставила капельницу.       Вот честно, я всё ещё блудился в этих коридорах и постоянно вспоминал, где находится рентгенология.       Но взгляд этот теперь следил за мной неотрывно… Глаза двигались медленно из стороны в сторону за мной, куда бы я ни направился. Я усадил пациента к спинке каталки и, стараясь вести себя непринуждённо, попытался ему помочь, искренне не понимая, почему он упорно держит маску сам.       — Знаете, если вы наденете её, то… — я уже коснулся болтающейся внизу резинки, но тут же меня настойчиво отпихивают.       — Я сам.       Голос хриплый, он говорил через силу… Больше я пытаться надеть на него маску не стал. Мы молча поехали на рентген.       — Не зови онкологов, — вдруг говорит он.       Сначала я даже подумал, что за шумом колёс каталки мне послышалось.       — Что?       — Не зови онкологов, говорю, — угрюмо повторяет пациент сквозь тяжёлые выдохи. — Я вообще до конца не планировал сюда возвращаться. Но потом стало страшно, когда дыхание перехватило…       Я даже замер на миг, точно ещё не понял, что мне не послышалось. Потом опомнился и повёз каталку дальше по пустому коридору.       — Я должен, — тихо отвечаю я. — Если отёк на фоне вашей болезни…       — Я умираю, есть ли вообще смысл? — тут он оборачивается на меня, и снова этот тяжёлый взгляд сковывает меня, внимательно смеривает. Следует беззвучная тяжёлая усмешка. — Ты ординатор?       Я слегка мнусь. Странно, что мне неловко.       — Я… на третьем курсе.       Он в ответ хмыкает, ухмыляется совсем невесело. Вообще на его фарфоровом лице не читается никаких эмоций, кроме бесконечной усталости.       — У меня ведь есть право сменить лечащего врача?       Я слегка опешил. Не ожидал, что от меня, и так ничего не значащем здесь, ещё и можно отказаться.       — Да, вы можете, но… — тогда я попытался отстоять свою кандидатуру. — Я не ваш лечащий врач. И если я неопытен, это не значит, что…       — Да дело не в этом… — он тяжело вздыхает, отворачивается. Теперь я снова вижу лишь его затылок.       — Тогда в чём?       — На тебя больно смотреть, — говорит он хрипло, уже чувствуется, что и говорить он устал. — Больно и тошно. Ты выглядишь, как несбывшаяся мечта.       То и была моя первая любовь, пришедшая ко мне январской метелью. Мой первый вдох наполнился жгучим морозом, и больше я вдохнуть не смог.