Второе дыхание

      Я человек, который любит совершать глупые поступки. Я из тех, кто сначала прыгает, а потом смотрит, есть ли вода. Друзья называют это романтизмом. Я называю это единственным способом жить. Потому что жалеть о том, что сделал, можно пережить. А жалеть о том, на что не решился, — нельзя.       Глупые поступки, как я выяснил, я не всегда могу контролировать. Так я влюбился в баристу, сам того не ожидая. Так же меня накрыло сильной любовью в январе на третьем курсе. Я это не контролировал, что-то просто щёлкнуло внутри, и уже этот процесс было не остановить. Верю ли я любовь с первого взгляда? Когда-то не верил. Пришлось, наверное, поверить.       На работе я постоянно прохожу мимо одной и той же палаты и всё время стараюсь заглянуть внутрь через окошко, убедившись, что остаюсь незамеченным. Его всё-таки положили в отделение терапии в соседнем крыле от реанимации, хоть и, помню, он не очень-то хотел. От ведения его мною он, конечно, отказался, о чём сообщил как ординатору Петеру, так и медсёстрам в отделении. Но это только подогрело мой интерес к нему. Что значит «несбывшаяся мечта»? Что он имел в виду? Я старался найти ответ на этот вопрос, но к этой палате мне было не подступиться. Однако я искал способ.       Работал я не каждый день, ночь через три. И вдруг, с наступлением очередных выходных, у меня появилось жгучее желание побыстрее вернуться на работу. При этом я каждый день ходил на пары, по ночам всё учил, а работа из головы всё равно не выходила, несмотря на бешеную усталость.       Возвращаясь к глупым поступкам. Спустя три дня размышлений меня посетила нужная мысль. Всё равно хуже ведь не будет? Я просто зайду в палату без всякого предлога и поговорю с ним. Выгонит — ну и ладно, я хоть попытался. Не выгонит — тем более хорошо. А то я так и буду ходить около двери и жадно смотреть на неё, как кот на птицу.       Кое-как я выдержал целый день до работы, чтобы вечером, когда в отделении станет потише, я смог без лишних глаз заглянуть к нему. Да, мне бывает страшно. В тот момент, когда перед решающим шагом я стоял у двери его палаты, у меня бешено колотилось сердце. В этом случае нужно, не раздумывая, брать быка за рога, пока за рога тебя не взял страх. Я выдыхаю, стучусь, захожу.       Он сидел на койке, прижав колени к себе, что-то читал. На нём был всё тот же огромный тёмный свитер, в котором потерялось его болезненно худое тело. В носу был катетер, трубка от которого исчезала где-то под кроватью. В палате горел только прикроватный светильник. Он оторвался от книги и вопросительно посмотрел на меня, слегка щурясь. Я увидел его и тут же потерял дар речи. Забыл, всё что хотел ему сказать. Так и замер у дверей, только уже по ту сторону. Пол дела сделано.       — Ну? — когда эта странная пауза затянулась, он подал голос. — Это опять ты?       — Да, здравствуйте… — неловко начал я, топчась у порога.       — Кажется, я просил, чтобы ты меня не лечил, — напомнил он, вскинув безволосую бровь.       — Да, я помню. Я совсем не для этого здесь.       Он задумчиво окинул меня взглядом и со вздохом отложил книгу на тумбу.       — Ну присаживайся тогда.       Я сначала не понял, что он имеет в виду, а он указал взглядом на край койки. Я неуверенно сел туда.       — Я тебя слушаю, — непоколебимо произнёс он. Его глаза неустанно сверлили меня, и под напором его тёмного взгляда я терялся. Не от страха, что-то другое начинало сжимать мне горло, когда он смотрел на меня. Я сглотнул через силу и неловко начал:       — Мне не даёт покоя то, что вы сказали мне…       — Ну правда, хватит выкать, — вдруг перебил он меня. — Мы с тобой ровесники, да? Тебе сколько?       — Двадцать один…       — Ну вот, мне тоже. Завтра двадцать два.       — Правда? — я удивился, подняв брови.       — Нет, блин, пошутил. Ничего особенного, просто умудрился дожить до двадцати двух. Честно, думал этого не случится.       — Да, что ж… Я рад, что это случилось, — я немного смущённо улыбнулся, попытавшись разбавить обстановку, но, снова увидев его взгляд, понял, что это лишнее. — Я просто хотел узнать, почему вы… ты отказался, чтобы я тебя вёл.       — Это не потому, что ты студент, можешь не переживать об этом.       — Но тогда почему? — об этом я и сам прекрасно помнил. «Несбывшаяся мечта» — вот что не давало мне покоя.       — Это уже личное, — он отмахнулся и отвернул голову к окну, несколько секунд задумчиво глядя на свет фонаря через жалюзи и, кажется, не собираясь продолжать. Однако, дальнейший ответ последовал: — Я вообще не хочу здесь находиться. Не люблю больницы. Здесь всё построено на сожалениях. Всё вокруг доставляет боль. Все врачи доставляют боль.       Не знаю, что за неконтролируемая сила двигала тогда мной, я вдруг резко подорвался, пересев чуть ближе к нему.       — Обещаю, я никогда не доставлю тебе боль, — выпалил я.       Он посмотрел на меня удивлённо и рассмеялся.       — Да ладно, не начинай, — мне на секунду даже показалось, что я его смутил, но в итоге почувствовал глупо себя я. — Я вовсе не об этом. Я мечтал об этом всём. Но не так совсем. Я мечтал об этом с твоей позиции. И когда я валяюсь здесь, окружённый всем этим, таким близким, но к чему сам никак прикоснуться уже в жизни не смогу, вот это действительно больно. Ты понимаешь? Все здесь мне доставляют боль, когда я на них смотрю. А на тебя вообще смотреть тяжело. Я, может, тоже был бы сейчас на третьем курсе, а не умирал от рака.       И тут до меня дошло. Я покраснел, кажется, до самых кончиков ушей, не зная, куда деть взгляд. И пока я соображал, его глаза уже захватили меня в плен. Я уже не смел отвести взгляда.       — Прости… Прости, — вымаливал я дрожащим голосом. — Я не знал об этом.       — Ну что уж делать, раз всё равно сунулся сюда, — он со вздохом отмахнулся от меня. — Хоть посмотрю на то… кем бы я мог быть сейчас. Правда вот у тебя могут быть проблемы, если ты будешь здесь торчать.       — Тогда… как мне лучше быть?       Он снова окинул меня взглядом, выдержав паузу. Глаза его были слегка прищурены, выглядел он задумчиво. Какие же мысли кипят в его голове в этот момент?       — Как тебя зовут? — вдруг спрашивает он.       — …Хартман, — отвечаю я, надеясь, что он именно это имеет в виду.       — Ты будешь хорошим врачом, Хартман, — неожиданно смягчившись, он прикрыл глаза и кивнул. — Я знаю это. Ты и сейчас не плох.       В тот момент меня опять что-то схватило за шею с новой силой, что сердце громко ухнуло, пропустив удар. Может быть он подумал, что я решил набиваться к нему в друзья. Но я вовсе не хотел быть ему другом. Я хотел любить его.       Я не сразу осознал, что влюбился. Но с того момента каждый раз, когда его невероятно выразительные глаза смотрели на меня, я терялся. Не помнил себя, не помнил всё, что происходит со мной. Но им отдавался без остатка. Что со мной случилось — не знаю. Вернее не знаю, что он со мной сделал. Это наверняка какая-то магия, не так ли?       Я на утро сразу же побежал к старшей медсестре менять свой график работы.       — Ну и какой ты хочешь? — скептически поинтересовалась она.       — Ночь через ночь, — с уверенностью ответил я, даже не понимая, о чём говорю. Словно ночь была всего лишь обычной дневной сменой.       — Ты с ума сошёл, Аллесберг? — она удивилась. — Я тебе не могу такой график сделать.       — Ладно, ну хотя бы ночь через две.       — Ну… допустим, — она что-то черканула в журнале. — Не знаю, что у тебя за тяга к работе появилась, но… допустим, похвально.       — И ещё, позвольте мне сегодня вечером выйти на смену.       — Так сегодня же не твоя.       — А чья?       — Рихтера.       Я кивнул, вышел из кабинета и сразу стал звонить ему. Тот, конечно же, с радостью скинул на дурака свою сегодняшнюю работу. В итоге все остались довольны. Я собрался и поехал на пары, а после них, стараясь вообще не обращать внимания ни на какие мысли в своей голове, купил торт и букет цветов. Банально, глупо, и не факт, что он оценит. Но если я уж делаю глупые поступки, то делаю их до конца. Я просто хотел что-нибудь сделать для него.       Теперь мне нужно было очень незаметно протащить это на работу и к нему в палату. И так уж незаметно это было сделать невозможно. Но я не я, если что-нибудь не придумаю. Поэтому я оставил это всё у поста охраны среди передачек, подписал палату и благополучно исчез с места преступления. Теперь это всё должны были доставить прямиком к нему.       Его я пришёл навестить поздно вечером, когда мог это сделать незаметно от всех. Он лежал на кровати в полумраке, свет в палате не горел и разглядеть его можно было только благодаря привычному свету фонаря из окна. Рядом на тумбе в стеклянном стакане стоял мой букет. И торт был там же нетронутым. Когда я вошёл, он повернул ко мне голову и замер, молча глядя на меня.       — Эм… Привет, — я неловко поздоровался, и, кажется, он немного расслабился, узнав мой голос. — С днём рождения.       — Спасибо, — тихо ответил он и лениво вылез из-под одеяла, приподнявшись у спинки кровати.       — Я тебя разбудил? — осторожно спросил я, опять замерев у дверей в ожидании разрешения пройти.       — Нет. Я не спал, — он покачал головой, а потом указал на букет цветов: — Это не твоих рук дело, случаем?       Я смущённо опустил взгляд.       — Моих, — я сознаюсь и тут же краснею. Хорошо, что в темноте этого не видно.       — Не стоило, правда, — в его голосе тоже промелькнули ноты смущения.       — Нравится? — совсем по-мальчишески наивно спрашиваю я.       — …Ну, я к хризантемам как-то не очень, но вообще-то раньше мне цветы никогда не дарили, так что… спасибо, — он задумчиво окинул взглядом букет, а потом посмотрел на меня, — Присаживайся, чего снова в дверях застрял?       Я послушно сел на край койки. После этого он продолжил:       — А вот торт мне одному не съесть. Тебе нужно мне помочь.       Я услышал что-то лукавое в его голосе, и всё-таки понял, что ему понравилось. По-своему.       — Тебя никто больше не навещал поздравить?       — А кто? У меня в Берлине нет никого. Слушай, там в ящике должна быть пластиковая ложка.       Я намёк понял и стал искать в прикроватной тумбочке ложку. Вещей у него было совсем немного, уж точно он не успел собраться и лежать не собирался, но всё случилось по-другому. Как бы я хотел, чтобы у него была мотивация не сдаваться. Я очень хотел ему нравиться. Ложку я нашёл почти сразу и протянул ему. Следующие несколько минут мы по очереди отламывали единственной ложкой торт и молча его ели. С одной стороны молчание это между нами подлежало какой-то логике. С другой стороны — мне было неловко молчать и хотелось сказать что-то ещё. О, сколько я был готов сказать! В моей голове происходила буря мыслей. Едва ли я смогу когда-либо это озвучить. Но чем дольше я сидел с ним, ощущал его присутствие, тем больше я погружался в него, окончательно и с головой. Я любитель глупых поступков.       Наконец я решил всё-таки завязать разговор:       — А ты давно болеешь?       — Да третий год уже, — он поднял взгляд на меня, отламывая кусок торта. Съев его, он передал ложку мне. — Я ведь вообще-то лечился. Химия, операции. Год назад даже была надежда на ремиссию. Я к тому моменту уже так устал, что к этому финишу шёл на последнем издыхании. А потом мне говорят, что у меня в лёгких новый очаг. Вторичный очаг в печени. Ещё операции, ещё курсы химии, а лучше не становилось. Я и сбежал домой с концами. Раньше хоть за мечту боролся, а смысл теперь?       Я с воздыханием смотрел на него, и не знаю даже, как он до сих пор ни о чём не догадался. Будто букет и торт — это ещё не странно, а вполне в порядке вещей. Вот бы дать ему сил, я бы отдал все свои силы, лишь бы у него они были, чтобы бороться и продолжать жить.       — Неужели ты больше не хочешь этой мечты? — осторожно спросил я, глядя ему в глаза. Он оценивающе окинул меня взглядом, поджав губы.       — Сядь ближе, пожалуйста, — вдруг, неожиданно для меня просит он. — Я плохо вижу. И твоё лицо так и не рассмотрел как следует. Боюсь не запомнить его.       У меня перехватило дыхание. Но, не отрывая взгляда от его глаз, я повиновался, сев поближе. И он тоже сел передо мной по-турецки, внимательно блуждая взглядом по моему лицу. И это стало настоящей пыткой. Никогда так близко я не был к нему, и с такого расстояния я мог рассмотреть всю глубину его глаз, его морщинки и каждый изгиб лица, я мог почувствовать его едва уловимый настоящий тёплый запах за большой пеленой больничных. Я мог ощутить, как истощало его тело. И это только потому, что я так приблизился к нему. И чем ближе я находился, тем ещё ближе хотелось.       Не отдавая себе отчёт, я вдруг взял его за руку. Он удивлённо посмотрел на это, но ничего не сказал и руку не вырвал. Его ладонь была до жути холодная, тонкая и худая, я боялся сжимать её сильнее, чтобы случайно не навредить. Он постоянно мёрз, подумалось мне, потому и таскал этот свитер. А во мне было много тепла, которое я нёс в себе, выбрав профессию служения человеку. И я вдруг нашёл единственного человека, которому я могу и хочу отдавать это тепло. И в моей руке его ладонь стала отогреваться.       В конце концов, я смотрел на его потрескавшиеся бледные губы. И последние остатки светлого рассудка канули в эту пучину. Я двинулся им навстречу, медленно и немного неуверенно, ища разрешения или хоть какой-то реакции.       — Хартман… — я был в сантиметрах десяти от его лица, как его свободная рука ложится мне на плечо, останавливая. От этого жеста пелена перед глазами сходит, и я снова встречаюсь с его взглядом, застывшем в вопросе. — Ты что делаешь?       Я тут же слегка отстранился и отпустил его руку. Всё моё тело захватил жар, я краснел сверху донизу, и смотрел на него, должно быть, очень извиняючись. И даже слова произнести не мог.       — У тебя могут быть проблемы… — тихо произносит он, опустив взгляд, его рука соскальзывает с моего плеча, и я вижу на его лице смущение. — Я думаю, они тебе не нужны.       — Ты о субординации? — спросил я, украдкой глядя на него. — Но ты ведь никому не скажешь?       — Я и так держу в секрете то, что ты сюда приходишь. Лишь бы ты сам никому не попался.       Я промолчал, опустив взгляд. Между нами повисла тишина, прерываемая лишь его хриплым дыханием. Тогда он вздохнул и снова заговорил:       — Почему ты это делаешь?       О, чёрт. Если бы ещё можно было дать на это какой-то вразумительный ответ…       — Потому что… Ты меня очень зацепил. И я хотел… Я, пожалуй, не должен был это делать, не зная, что и кто тебе нравится.       — Не в этом ведь дело, — он вновь коснулся моего плеча, заставив поднять взгляд. — Я болен, Хартман. Я правда благодарен тебе за всё это, — он кивнул на торт и букет, — но я не хочу тебе проблем. Ты просто потратишь время и нервы со мной, а потом меня не станет.       — Неужели ты думаешь, что не достоин любви сейчас? — дрожащим голосом спросил я, тихо сглотнув.       — У меня её никогда и не было. Есть ли смысл сейчас начинать? Я бы оставил её до следующей жизни, если она у меня будет. А у тебя вся жизнь впереди. Так ли нужна тебе интрижка с онкобольным, когда любовь всей твоей жизни ждёт тебя в будущем?       Я слегка наклонился ему, при этом не переходя ту невидимую дозволенную черту.       — Тогда я буду ждать тебя и в следующей жизни, — выдохнул я шёпотом.       — Ты меня видишь всего третий раз, — он усмехнулся. — Ладно, не важно. Я просто не хочу тебе проблем и испытывать чувство вины. Я немного устал. Разреши я пойду спать.       Я тихо вздохнул и кивнул, хоть и чувствовал, что сказал совсем не всё, что хотел бы. Он лёг, и я накрыл его одеялом. Он молча отвернулся к окну. Я посмотрел на его силуэт в полумраке и нехотя пошёл на выход. Но перед дверью я всё-таки остановился и обернулся вновь.       — А какие ты любишь цветы? Я куплю их для тебя.       — Хартман, правда не стоит.       — Ну просто скажи.       Он немного помолчал, не оборачиваясь.       — …Мне пионы нравятся. У них крепкие такие бутоны и пахнут приятно.       Я кивнул, словно он мог это видеть, и, выдохнув, слегка улыбнулся.       — Спокойной ночи.       — И тебе.       С того дня каждая моя смена начиналась с того, что я оставлял в передачках букет пионов в его палату. Я искал их по всему городу всевозможных расцветок, стараясь не повторяться. Конечно меня с моими передачками быстро могли бы вычислить, но пока я ни одного замечания в свою сторону об этом не слышал, а значит всё было под контролем. Я перестал скрывать от него свои чувства. Какой смысл, если и так сдался ему с потрохами ещё в тот вечер? А чувства к нему росли с каждым днём, с каждой нашей встречей. Он не отвергал моих чувств, но и не принимал их до конца, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Взаимностью он тоже не очень отвечал. Но мне это было не важно. Для меня одна возможность отдавать ему эти чувства уже была огромным счастьем.       Я совершил глупый поступок. Я по-настоящему влюбился. Но не учёл одну вещь: он умирает. Я это знал, мы об этом говорили, но я никогда не брал это во внимание, словно разговоры об этом не относились к нему или значили что-то другое. А осознание этого свалилось на меня тогда, когда в очередную смену я застал его в палате в кислородной маске и подключённого к кардиомонитору. Моё сердце болезненно сжалось. Он лежал, закрыв глаза, окружённый букетами пионов, и тяжело вздымал грудь. Однако когда он услышал мои шаги, открыл глаза.       — Что случилось? — шёпотом спрашиваю я. Он приподнялся и отодвинул маску от лица. Глаза его впали и потерялись в тёмных кругах, лицо с нашей последней встречи осунулось. У меня разрывалось сердце, когда я смотрел на него.       — Я думал, отёк проходит. А сегодня стало хуже, — сипло произнёс он, задыхаясь от каждого слова. Ему тяжело было говорить. Я и сам снова забыл, как дышать.       Я сел на край койки, взяв его за руку. Тонкие пальцы, на одном из которых закрепили пульсоксиметр, слабо сжали мою ладонь в ответ. Он лёг обратно на подушку.       — Знаешь, с тобой у меня даже была какая-то надежда. Не на жизнь, а хотя бы на улучшение. Жаль, что так.       Он тяжело выдохнул и вновь прижал маску к лицу, закрыв глаза.       Я плакал навзрыд глубокой ночью, зажав ладонью рот, чтобы никто не услышал, когда тайком посмотрел его снимки. В лёгких — белые пятна метастазов, как звёздное небо, только вместо света — тьма. Никогда такого ещё не видел. Я не верил в бога, но тогда был готов молиться всем богам на свете, только бы они спасли его и не забрали к себе. Я бы даже отдал им свою жизнь, если бы взамен этого они оставили его. Я провалился в эту пропасть и теперь не знал, как быть дальше.

***

      — Где вы хотите специализироваться? — интересуется он как бы между прочим, и я подло совру, если скажу, что не испытал при этом удовольствия. Удовольствие от его интереса, от его вопросов. Просто ради разговора…       — До сих пор думаю между онкологией и трансплантологией, — смущённо произношу я. — Но непременно хочу заняться исследованиями трансплантации лёгких.       Я чувствую его улыбку, даже не видя его лица. От него веет счастьем и теплом. Мне хочется быть с ним, как бы громко это ни звучало. Я не могу избавиться от ощущения, что я предаю свои чувства, предаю свои труды и этот диплом… Но, чёрт, как же я хочу быть просто счастливым…       — Это весьма интересно, — говорит он. — Но ведь трансплантация лёгких при раке почти не практикуется, — он вдруг поворачивается ко мне лицом на своём кресле. — Есть же большой риск рецидива.       — Для этого я и хочу заниматься исследованиями, — стараюсь отвечать спокойно, но когда он смотрит на меня, я смущаюсь ещё больше от нашего диалога. — Чтобы найти наилучшую методику и снизить риск рецидива. Особенно на ранних стадиях.       — Правда интересно, — в который раз говорит он, подпирая щёку кулаком. Взгляд его такой хитрый, словно он пытается обратить на что-то моё внимание своими повторами. Этот майски-изумрудный взгляд исподлобья… наталкивал меня на что-то родное. — Что вас сподвигло рассмотреть именно такие методы?       — Это… уже личное, — я не выдерживаю совсем, вынужденно отвожу глаза в сторону, поймав на одно мгновение какое-то дежавю.       — В этом есть что-то трогательное, — эти слова показались мне чуть ли не ментальным поцелуем. Он наконец, чтоб не смущать меня, отворачивается обратно к ноутбуку, ещё раз посмотрев на шапку моего диплома. — Надеюсь в будущем увидеть ваши успешные научные труды, доктор… Хартман Аллесберг.       В тот момент мне показалось, что я точно уже где-то не здесь, а парю высоко над своей головой. Пожалуйста, позволь мне остаться дольше в этом моменте, пожалуйста…       Я перестал дышать несколько лет назад — обжигающий мороз сделал мои альвеолы тонким стеклом, и я был в оцепенении, не смел шевельнуться. А он словно весеннее солнце прильнул к моей душе, отогрел меня изнутри после этих долгих и мучительных лет, и я ожил, сделал свой второй первый вдох. Глубокий, судорожный, отчаянный. И вот сейчас так же отчаянно должен закричать подобно только что народившемуся младенцу. Я почувствовал, что не смогу без него дышать, и захотел закричать об этом.       Отведя взгляд, я смотрел, как переливается солнечный свет из окна сквозь заросли всякой зелени, монстер и пионов. Боже, эти пионы… Они безумно красивые здесь. В десятки раз красивее тех, что я когда-либо покупал. Ах если бы они открылись раньше, я бы брал пионы для него только здесь… Или не брал бы. Так подло сейчас думать об этом. Чувствую себя подлецом и изменщиком. Подумать только, брать пионы здесь для него. У человека, в которого я влюбился, как в него когда-то…       Когда он отдаёт мне мою распечатанную работу, я вдруг замечаю кое-что, что с треском хорошенько приложило меня об каменистую поверхность реальности. У него было кольцо на безымянном пальце левой руки.       Всё внутри оборвалось. Я смотрел на это кольцо и не мог отвести взгляд. Оно переливалось на солнце, и мне казалось, что это его душа — чистая, светлая — но она уже сияла кому-то другому. Я перевёл взгляд на свою руку, пустую, и почувствовал, как тяжесть в груди становится невыносимой.       Я ощутил себя невероятным идиотом. Ещё хуже, чем при прежней мысли про пионы. Так замечтался, так воспарил ввысь, что даже не посмел себе заметить, обратить внимание на этот элементарный символ. Во мне насильно что-то угасло, и я настолько расстроился, что всё залитое солнцем помещение в миг померкло из-за меня. Здесь не место унынию, а значит и мне не место больше здесь, да и… С чего я вообще взял, что мне есть место рядом с ним…       Пока я на кассе расплачивался за бумагу, украдкой рассматривал только лишь это злосчастное кольцо. Похожее на помолвочное золотое кольцо с одним единственным очень маленьким белым камешком.       К тому же, не получалось не замечать, как на него так же, как и я, смотрел парень за столиком неподалёку. Кто знает, кто знает…       Скорее всего, я слишком откровенно пялился. И совсем не сумел скрыть своих эмоций. Поскольку даже не сразу заметил, как его взгляд надолго и задумчиво остановился на мне.       — Может, вам ещё что-нибудь?       Взгляд у него на этот раз был обеспокоенным. И на секунду мне даже поверилось, что его вопрос значит гораздо больше, чем любой стандартный заказ в этом заведении.       — Нет, спасибо. На этом всё, — я попытался выдавить из себя улыбку, а уж насколько это вышло правдоподобно, оставалось догадываться только по ответной реакции.       — Что ж, тогда… Заходите ещё, — он улыбается в ответ, но теперь эта улыбка тоже была скрашена тоскливым оттенком. Мне показалось, что я что-то испортил своими чувствами, и поспешил смыться. Но остановился снаружи на крыльце, переводя дух. В это время мне в лицо било тёплое майское солнце.       Такой сильной боли я не ощущал с того самого момента, как от меня ушла моя первая любовь. Я стоял там, на крыльце, как придурок, держал в руках свою дипломную работу, проклинал весь белый свет и хотел порвать эти бумаги к чёртовой матери. К чёрту мне этот диплом, к чёрту мне это всё, когда я предал своего любимого и свою работу ради того, чтобы меня отшили моей же невнимательностью. Но я не мог выкинуть его из головы. Ни на секунду. Я не могу дышать без него. И сейчас опять чувствую, что задыхаюсь.