Где-то посреди ночи

      Люся       Сегодня похороны Жени. Я боюсь видеть её кукольное лицо, боюсь знать, что произошло на самом деле. Сейчас ночь.        Кира не спит. Он не знает, что я не сплю тоже, ведь лежу к нему спиной. Никакой романтики больше нет.        — Ты так и не расскажешь, что произошло? — набираюсь сил задать этот вопрос, но удушающая тишина после сказанного пронзила сознание.        А потом он встал с кровати. Подошел к балкону. Открыл дверь. Такой же, как всегда, мрачный и уставший, будто его болезнь уже сожрала его, поглотила с головой, и теперь он полностью пустой.        — Пойдем, — тихо приказал он. Именно не попросил, а приказал. И вернулся тот старый Кира. Кира, который не поможет.        Я медленно встала на пол босыми ногами, двинулась к нему. Или двинулась на нём. Странное сравнение.        Что-то тут не сходится.        Когда мы зашли на балкон, Кира достал пачку сигарет. Окно открывать не стал. Просто закурил, наполняя закрытое помещение дымом.        — И даже не спросишь, буду ли я? — усмехаюсь. Надо найти в себе силы начать говорить. И это я и сделала.        — А тебе нужно? — его холодный, жестокий голос, потухшие глаза, дрожащие пальцы, сжимающие сигарету не выражали ничего, кроме боли.        — Да.        Он улыбнулся. Впервые. Но эта улыбка была такой странной. Грустной. Кирилл не ожидал услышать такой ответ.        — Обойдешься.        Он выдохнул дым мне прямо в лицо, и глаза защипало. Я зажмурилась. Он обнял меня. Медленно притянул к себе, коснулся моих волос, потянул за одну прядь, отчего стало немного больно.        — Расскажи, — тихо прошу его я. Он замер. Выпустил меня из объятий. Кира, что же с тобой происходит?        — Рассказать о том, как хочу умереть? — усмешка. Его будто забавляет ситуация, если смотреть со стороны, но я знаю, что на самом деле ему больнее обычного.        — Нет, — мотаю головой. — расскажи мне, что произошло на самом деле.        Мы молчим. Он смотрит в окно, на соседние здания, где уже не горели огни. Смотрит и думает о чем-то своем. Будто бы не хочет рассказывать.        — Люся, — и снова имя. Мое ненавистное имя, которое звучит красиво лишь из его уст. — поклянись мне, что твое отношение ко мне никогда не изменится. Что ты меня не бросишь. Будешь любить всегда.        Я… не ожидала, наверное, услышать этих слов. Он и правда боится, что я его брошу? Но…       — Как я могу тебя бросить? — это был риторический вопрос, и он тоже был наполнен болью. Не потому, что я хочу покинуть его, нет. — Я ведь питомец, а значит, что бросить можешь только ты меня.        — Поклянись. — повторил он.        — Хорошо, я… — замираю. — клянусь.        Его лицо озарила улыбка. Теперь уже не просто наполненная болью, а жестокая, такая, словно он просто хочет видеть меня своей собственностью.        — Я убийца, Люся, — сквозь зубы прошипел он.        И меня осенило. Он боялся, что я разочаруюсь. Боялся… что перестану любить его от одного только факта. Но есть одно «но».        Он убил Женю?        — Я не хотел этого, — видя мой пустой взгляд сквозь него, Кира сразу начал оправдываться. — Это всегда было моим главным страхом. Быть убийцей.        — Как это произошло? — а я просто стою на месте, разглядывая его футболку. Белую, без лишних принтов, как будто бы больничную.        — Она сказала, что я лучше всех.        Меня будто режут ножом по и без того открытой ране. Будто вонзают его до самой кости, доставляя невиданную боль. Женя… любила Кирилла?        — Она начала пиздеть мне про мое совершенство, после чего открыто полезла ко мне, — он говорил без запинок. Так, словно долго готовился.        — И ты… убил ее за это?        — Нет, — Кира тушит сигарету о свое запястье, даже не дернувшись. А потом бросает прямо на ковер, что был постелен на балконе. Под мои босые ноги. — я оттолкнул её, не думая, что она упадет. Но…        — Кира.        Я беру его за руки. Смотрю прямо в глаза, а он даже не пытается отвести взгляд. И, наконец, я смогла услышать его мысли сквозь взгляд. И мысль эта выражала лишь простую фразу. «Помогите».        — Ты не убийца.        — Что?        И я даже не плачу. Даже нет намека на слезы. Я смотрю на него, пытаясь разобраться в том, как могу помочь.        — Ты не убийца.        Его глаза всё это время были стеклянными. Такими блестящими, но потухшими, даже не знаю, как объяснить.        — Я…       И стекло тут же разбилось. Треснуло. По его щеке скатилась крупная, холодная слеза, а потом упала на пол. Потом вторая, третья. Его ладони, вложенные в мои, задрожали. Он опустил голову, чтобы я не видела его плача.        — Кира, — я кидаюсь на него с объятиями, прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя, настолько он холоден. Но Кирилл не обнимает меня в ответ. Просто стоит и смотрит в пустоту, думает о чем-то своем. — это не ты убил её. Если хочешь сейчас выпустить эмоции… — я замолкаю. Поднимаю голову, и несколько его слез падают уже мне на щеки. И теперь я тоже по-своему плачу. Плачу его слезами. — просто ударь меня посильнее.        Эти слова заставили Киру по-странному скривиться, а потом… потом слёзы полились из его глаз с новой силой. Он задергался, опустился на колени передо мной прямо на ковёр. Слёзы на пол, но уже не мои.        Он плакал тихо, почти бесшумно, словно боялся показать мне свою слабость. Я сажусь рядом с ним, тоже на колени, кладу свою ладонь на его щеку, ощущая ее влажность от горьких слёз, но парень лишь засмеялся. Негромко, но истерично.        — Сука, — я не знаю, было ли это обращением ко мне, или просто к слову, но дальше он лишь подобрал с пола окурок, что лежал между нашими телами, сжал его в кулаке, а позже этим же кулаком громко ударил о стену, продолжая рыдать. — и ты правда думаешь, что я совсем больной? — он поднимает на меня свой сумасшедший взгляд, и его улыбка оказывается еще более широкой, чем я думала, а глаза… глаза светились. Как тогда. В ту осень. — Что ж, — он убирает мою руку со своей щеки, сжимая запястье. — пусть будет по-твоему.        Но я не боюсь его. Больше не боюсь.        Я оказываюсь спиной на полу, но не стукаюсь головой, ведь он подложил под нее свою ладонь. Навис сверху. Его слёзы стекают по моим щекам. Я впервые ощущаю подобные чувства, странные, смешанные, будто горькие, но такие необычные, и это точно не страх.        Глаза в глаза, как и обычно, но это не так, как было раньше. Я вижу свое испуганное отражение в его стеклянных очах, но понимаю, что не боюсь нисколечки.        Кира быстро сокращает расстояние между нами, впиваясь в мои губы с жадным поцелуем, как будто его не заботят мои чувства. Но почему же тогда его ладонь все еще под моей головой?        Отвечать на его поцелуй было сложно, ведь он словно хотел управлять ситуацией, взять ее в свои руки. Но я ответила. Целовала его с той же жадностью, что и он меня, но делала это будто в свой первый, невинный раз.        Я прикрываю глаза, пока он кусает мои губы, думая лишь об одном. Неужели мы сейчас сделаем то, что не делали уже долгое время?        Даже если сейчас. Даже если в этот ужасный день. Даже если в такой ситуации. В таком положении. Я… готова.        Отрываясь от моих губ, он смотрит на меня с таким выражением, будто я вижу в нем тирана.        — И ты правда сейчас подумала, что я собрался тебя насиловать?        Чувствую, как умираю. Постепенно, но уверенно. И это чувство не сравнится ни с чем. Чувство вознесения. Когда он поднимает меня с пола, а после усаживает на свои колени прямо на полу.        Ощущаю себя той шестнадцатилетней девочкой, что впервые встретила своего хозяина, который относится ко мне, как к тряпке. Который хотел меня всю, но лишь из своей выгоды. А я, в свою очередь, просто влюбилась в него. Той самой безответной любовью, что принадлежала простому питомцу своего хозяина.        — Прости, — я обнимаю его, утыкаясь носом в его шею, шепчу.        — За что же ты снова извиняешься, малышка, м? — кладя свой подбородок на мое плечо, он лишь вздыхает. — за то, что снова увидела во мне насильника? За то, что тебе нравится чувствовать боль? За то, что любишь меня любым?        — Я…       — Это ты меня прости, Люся, — Кира отстраняет меня от себя. Разглядывает мое лицо. — но я лишь говорю о проблемах.