Где-то посреди ночи

      «В лёгких тает дым, мой кислород»       Удивительно, а ведь совсем скоро Новый Год, скоро праздники, счастливые лица людей на улице, получивших свои заслуженные выходные, а вот мы… мы совсем не счастливы.        Это «мы» — горькая правда того, что я и Кира слились воедино. Словно один человек, имеющий одни и те же чувства, эмоции и боль. Когда ему больно, больно и мне. Когда мне плохо, плохо и ему. Так мы, наверное, и проживем остаток своих дней, начиная от боли, заканчивая этим самым «плохо».        Его уставший вид совсем не радует, а мой также нагнетает обстановку. Отвратное ощущение, словно стерлись все чувства. И сейчас, лежа в купе поезда, я осознаю, что как раньше уже не будет. Все разрушено, забыто.        Жени нет. Она исчезла так, будто ее и не было вовсе, оставив от себя только лишь зловещую пустоту.        Коли тоже нет. Он умер. Внутри. Что-то в нем поломалось. Он смотрел на меня с такой невиданной грустью в последний день нашей встречи, будто бы мы больше никогда и не встретимся. Никогда ничего не будет, как тогда, как в красивые времена прошлого.        Когда на разбитый в порыве гнева и печали телефон Коли пришло СМС о том, что я уезжаю обратно, он расстроился. Позвонил мне. По нему было слышно, что он плачет. Плачет от безысходности, от горя. Он никогда таким не был: всегда показывал себя лишь с сильной стороны, резал тело напоказ, пропагандировал свободу и убивал страх. А теперь захотел вдруг убить себя.        Женя была для него не вещью, которая просто разбилась, сломалась. Она была для него потерянной надеждой на то, что будущее есть. Немой поддержкой, которой вдруг не стало. И вот, когда она испарилась, как искры салюта в небе, вселенная будто задрожала в истерике. И эта истерика принадлежала не только Коле, но и нам всем.        Молли искренне сопереживала всем, но я знала одно: ей тоже до жути страшно. Страшно, что будет дальше. Но больше всего она боялась не за нас, а за себя. Самый страшный был ее сон — попасть в приют, в точку невозврата. Она знала, что Кирилл может отправить ее туда когда захочет, но не догадывалась, что я уже все просчитала. Договорилась.        Но и Кириллу, как оказалось, было не до этого. Совсем. Он даже забыл про существование беловолосой, не то, что про какой-то там приют. Он просто хотел исчезнуть вслед за Женей, и холоден был тоже в точности, как труп.        Я рассказала о произошедшем Анжеле. Все до единого, как все и было. И она сразу поинтересовалась, как там Кирилл, словно волновалась за него больше, чем за кого либо. И ей тоже было страшно. Страшно за Кирилла, страшно за его жизнь… такую хрупкую, как никогда.        «Следи за ним, Люся,» — сказала как-то девушка. Тогда у меня и сложилось впечатление, что она многое знает. И странно было как-то это с ее стороны. Но… во мне не возникло и намека на чувства, подобные ревности. Я просто приняла как должное. Я знала, что Анжеле нравится не Кирилл.        Лёва. Ей нравился он. Но когда тот узнал, что Жени нет, лишь истерично засмеялся. Его психозы усиливались с каждым днем, с каждой минутой и секундой. Он становился всё злее и истеричнее.        А я… я просто наблюдала за всем этим со стороны. Ведь всегда самая выгодная роль — роль наблюдателя.        В купе холодно, как никогда раньше. Я разглядываю поникшего Кирилла, что пялился в телефон на противоположной койке. И я понятия не имею, что он там делает, понятия не имею, как сейчас его состояние. Но уверена на все сто, что ему тоже плохо.        Молли сидит рядом со мной. Смотрит в одну только точку, в стенку, как будто другого развлечения у нее нет.        А мне… мне тоже просто захотелось исчезнуть. И в этом была моя ужасная, некрасивая, горькая правда.        Роль наблюдателя — конечно, хорошо, даже очень. Но это лишь тогда, когда ты действительно наблюдаешь со стороны за кем-то, а не участвуешь в их страданиях напрямую. Поэтому мне бы просто хотелось попасть в лимбо. Ходить по миру и наблюдать за всеми, будучи уже мертвой. Но я не хочу отправляться туда одной. Только если со мной будет Кира, а это, к сожалению, невозможно.        Если рай и ад существуют, я хочу попасть в ад. Ведь Кира в рай точно не попадет. А если и попадет, то только выбив туда двери.        Приехали. Вышли из поезда, спотыкаясь, оказались на вокзале, а потом и на «Площади трёх вокзалов», после чего, со всеми своими чемоданами, сели в такси.        И вот он — дом. И это было действительно место, которое можно назвать домом с огромным удовольствием.        Такой же большой трехэтажный особняк, с такими же тонкими, черными прутьями ворот с шипами, такое же поле за ним. И всё тут казалось будто неживым, будто тут никогда и не кипела жизнь. Будто бы мы попали на картинку с какой-то детской книжки про принцесс и зáмки.        Даже не уложив вещи в дом, Кирилл закурил во дворе. И, наверное, пошел против своих принципов, потому что дал нам с Молли по сигарете.        В лёгких таял дым. Дым, разъедающий легкие. И, странно, но говорят, что перед смертью не надышишься. А что делать, если моим кислородом стал этот самый злосчастный густой дым, который выпускает сейчас и Кира, и Молли, и я?        Размытое собственное «Я» — диссоциация. И вот, я понимаю, что не знаю, кем являюсь, как могу себя охарактеризовать. Кира сказал, что скоро мне нужно идти к психиатру на клинический разбор, но я не знаю, что мне могут поставить.        Наверное, я хороший человек, раз помогаю Кире и остальным. А может, ужасный, потому что наоборот тяну их на дно своим существованием.        «Я не знаю, кто я. Я не знаю, кто ты. Но мне кажется, я люблю тебя до гроба.» — (с) CALLMYDD