stem.
4 октября 2022 г., 22:21
***
По словам матери, когда она меня родила, я был очень тихим ребенком. Я лишь приглушённо запищал, когда покинул ее тело. Уже тогда будто понимал, что за судьба меня ожидает, и сколько же слёз будет пролито после рождения. Именно поэтому я так старался молчать. Последние мгновения без боли, и акушер шлёпнул меня по заднице, после чего я наконец срываюсь на крик, но как оказалось, совсем не от этого. Гибкая лоза, опутавшая мою нежную детскую шею, вдруг резко покрылась острыми шипами, впивающимися в тонкую кожу, впервые пуская невинную кровь. Медики удивленно переглядывались, а мать все пыталась понять, что же со мной происходит. Я родился так скажем, с «особенностью» присущей даже далеко не всем взрослым. Мать таскала меня по врачам, стараясь избавить от клейма соулмейта, прекрасно понимая, что это не сработает. У нее в голове будто бы засела идея того, что она справится, и даже отец боялся препятствовать этому. — Но этого не может быть! Он ведь ещё совсем малыш. Это какая-то ошибка. — Мама старалась не кричать, ведь уложить меня спать было действительно серьезной проблемой. Я был не настолько мал, чтобы меня укачивали, но мама продолжала думать, что я все ещё несмышленый младенец, раз до сих пор толком не могу говорить. Но сейчас меня самого клонило в сон, заморенный болью и уставший, я не понимал, почему мы постоянно куда-то ездим, почему меня вечно трогают люди в белых халатах. Не знал, когда же это наконец закончится, но догадывался, что всему этому виной. Острые колючки вызывали приступы и кровотечения, они будто бы с каждым днём впивались все глубже, становились все больше, принося мне просто непозволительные страдания. — Мы ничем не сможем вам помочь. Оперировать малыша нельзя, иначе он может умереть, лоза так же как у всех остальных — напрямую связана с сердцем. И пока он не найдет своего соулмейта — она не исчезнет. Вы ведь и сами это понимаете, Мэри. Я приоткрыл один глаз и взглянул на очередного доктора, чей счёт страховка не могла покрыть. Он лишь жалостливо поджимал губы и предлагал ждать. Ждать, искать и поить, на минуточку — ребенка, обезболивающими, которые давали лишь кратковременный эффект, и вызвали постепенное привыкание. — Такие шипы… Сколько по вашу должно быть его соулмейту? Ему ведь только шесть! А он уже страдает. — Мэри даже не пыталась сдерживать слёз, жалея меня — свое собственное «несчастливое» чадо, которому выпала такая жестокая участь. Первое свое слово я выдавил из себя гораздо позже, чем это делают «нормальные» дети. Один из шипов задел что-то в горле, отбивая у меня всяческое желание болтать, напрягать и без того больное горло и голосовые связки. Мне и так было слишком больно. Дышать, глотать, жить… Но к четырем годам, я всё-таки не выдержал. Выдал первое слово, прекрасно понимая, что оно значит. — Почему? — С надрывом, обидой и злостью. Я ткнул пальцем в лозу на шее новорожденного брата, показывая различия. Гладкая, мягкая, изумрудно-зеленая. Она оплетала шею Сэмми, словно атласная лента, не причиняющая никакого дискомфорта. Не душила, не пыталась проткнуть насквозь, своего же обладателя. — Почему?! — Теперь уже со слезами в дрожащем голосе, и тяжёлым глотком, под тугим жгутом на израненной шее. Собственная лоза была колючей, ядовито-зеленой, сочно-тяжёлой от питавшей ее крови. Мама так и не смогла придумать подходящий ответ. Она лишь продолжила отстирывать воротник моей водолазки от темных пятен, пахнущих медью. Но ее обрадовало то, что я наконец смог заговорить. Нет, я не был обижен на брата. Скорее, я был обижен на всех, кроме него. Удивительно, как в таком возрасте, я мог понимать настолько взрослые вещи. Но, казалось, я был счастлив, что Сэмми не испытает проблем, подобных моим. Сам же я, мучился все сильнее, с каждым прожитым годом. Превозмогая страдания, я заставил себя говорить, а иногда даже петь, свыкаясь со своей незавидной участью. Но иногда боль делала из меня совершенно другого ребенка. Требовательного и капризного. Истеричного и плаксивого, готового кататься по полу, лишь бы получить нужное. Я буквально сходил с ума. Казалось, шипы проткнули меня насквозь, пустили почки, там же проросли ветви, что заплели все мое горло и лёгкие изнутри. Вся верхняя часть тела зудела, а любой глоток жёг огнем. Я всегда старался терпеть до последнего, но тут сил уже не было. — Мама, мне больно! — Я требовал новую порцию таблеток, что приносили недолгое облегчение. Но мать, и так превысила дозировку в несколько раз. Я помню, что выпил уже не меньше трех. Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, что она просто боялась потерять собственного сына. Употребление обезболивающих в таких количествах не только разрушало мои слабые внутренние органы, но и просто было опасным. Ещё пара таблеток, и я мог бы уже никогда не проснуться. — Прости, малыш. — Ее трясущаяся рука спрятала пузырек с лекарством куда-то за спину, туда, где я бы не смог его достать. И я сорвался. Гулко взвизгнув, пронёсся мимо матери в сторону входной двери, вновь обиженный на весь свет, и на мать в частности, за то, что она родила меня таким. Как же я тогда ненавидел своего соулмейта...***
Я зябко кутался в тонкую пижаму, в которой успел выскочить за дверь, благо, хоть домашние тапочки оставались на ногах, иначе я бы точно получил переохлаждение. Я никогда не боялся леса, что широко раскинулся прямо напротив нашего дома. Наоборот, это место вызывало во мне какое-то странное чувство спокойствия и защищённости. Казалось, даже раны здесь кровоточили гораздо меньше обычного. Поэтому, я был довольно частым гостем в тени деревьев. Но родители не разрешили нам гулять слишком далеко, и все игры ограничивались первой полосой молоденьких тонких елей, за которую нельзя было заходить никому из многочисленных детей нашей улицы. — Ох… — Тонкие пальцы пробрались под лозу, ощупывая кожу на шее, и пытаясь ее почесать. Ранки болели, и вновь кровоточили — я слишком быстро бежал, слишком сильно хватал ртом воздух, напрягая мышцы. Самым печальным было то, что я не понял, как зашёл в лес, как оказался слишком далеко от знакомых мест. Большое дерево на котором отец повесил качели было далеко позади. А это значило, что я зашёл уже слишком далеко. Я тихо всхлипнул. В темноте лес казался не таким приветливым и безопасным, как под яркими лучами солнца. Только сейчас до меня начало доходить, что здесь могут быть как-нибудь опасные животные — лисы или еноты, которые запросто могут что-нибудь откусить. Я слышал про такие истории по ящику — одной девочке, кажется, откусили нос. Самое страшное, что это был домашний енот, что же тогда может сотворить дикий? Дурные мысли заполнили мою голову, и я начал размышлять о том, что в лесу может быть кто-то гораздо страшнее енотов-кусак. Не успел я как следует подумать об этом, как где-то позади меня хрустнула ветка. Я громко вскрикнул и вновь пустился бежать. Остановился я, когда сил совсем не осталось, а дыхание окончательно сбилось. Обессиленное, замёрзшее тельце рухнуло на траву, покрытую холодной росой. Полная луна ярко освещала небольшую поляну, до которой я смог добраться, совершенно не разбирая дороги. Кажется, я знал это место — старшие ребята несколько раз приводили меня сюда, чтобы поиграть. Конечно, пока не видели наши родители, иначе отец устроил бы порку. До дома было далеко, примерно около часа. И как я только умудрился забрести настолько глубоко в лес? Лоза слишком сильно впилась в мое горло. Я понял, что опять задыхаюсь. Я помнил, что мама просила не паниковать в такие моменты, чем сильнее я пытался сделать вдох, чем дальше оттягивал лозу от шеи — тем хуже становилось мое положение. Но сейчас все ее слова, будто вылетели из моей головы. Паника накрыла меня с новой силой, и я начал кататься по земле, стараясь содрать с шеи удушающий стебель. Перед глазами все плыло от слёз собравшихся около их уголков, я больше не мог сдерживать рыданий, наконец начиная звать на помощь. Пижама вся вымокла и мерзко прилипала к телу, что уже покрылось мурашками, то ли от холода, то ли от удушья. Воспаление лёгких мне обеспечено, и нехилая трепка от отца. Конечно, если я не задохнусь прямо здесь. Тогда я не знал, что же из этого будет для меня лучше. Спустя пару минут бесполезной возни и криков, что тратили бесценный для меня кислород, я наконец осознал, что никто не придет мне на помощь. Я слишком поздно понял, что убежал настолько далеко, что никто не услышит мои крики, больше похожие на мышиный писк. А даже если и услышит, то не успеет добежать. И тогда, я начал молиться. Именно так, как меня научила мама на воскресной службе. — Пожалуйста… Пожалуйста. — Я интуитивно сложил руки в молящем жесте, поднося их к заплаканному лицу. Темнота подступала со всех сторон, и нет, не из-за того, что луну закрыли грозовые тучи. Она — тьма, была в помутневшем сознании, прямо внутри моей маленькой откинувшейся назад головы. Глаза закатились, оставляя на месте красивой зелёной радужки, покрасневшие от рыдания белки, но чуткий слух уловил какой-то неясный пока звук. Мне вдруг начало казаться, что вокруг становится слишком светло. Мечущееся сознание вновь подкинуло мне странные мысли — в памяти всплыла проповедь, что была на прошлой неделе, и описание рая, что представилось во время нее — очень яркое, светлое место. Я думал, что уже умираю. Нет, я был уверен в этом. И тогда, я был как никогда благодарен отцу, который рассказал мне правду о жизни и смерти, сразу как только я начал более-менее соображать. Без всяких украс. « — Умирать это не страшно, Дин. Все когда-нибудь через это пройдут. Кто-то раньше, кто-то позже.» Да, наверное. Не страшно, пока не столкнёшься со смертью нос к носу. Но вот мне удается сделать короткий вдох, а потом ещё, и ещё. Когда казалось бы, я уже смирился с собственной участью, и готовился отдать свою невинную детскую душу в руки Господа. — Тшш… Мне померещился чей-то тихий шепот, и касание мягких рук на тонкой шее. Они теплые и большие, скользят аккуратно, мягко надавливая на открытые ранки, вызывая странную смесь из удовольствия и боли. Я невольно сравнивнил это с чесанием комариного укуса — когда сил терпеть уже нет, и ты наконец позволяешь себе это сделать. Разница лишь в том, что после этого следует боль, а сейчас — ничего. Только тепло. И какое-то странное, щемящее чувство в груди. — Omnia est bonum… Это слышалось будто со всех сторон, но я так и не мог понять, кому же принадлежит этот голос — мужчине или женщине. Не мог понять, что он говорит. Но будто знал, что мне совсем ничего не угрожает, и обладателю этого голоса — точно можно доверять. Я попытался приподнять веки, но тут же болезненно жмурился от яркого света, что резко ударил в глаза. Мои ладони вновь потянулись к лицу, начиная тереть его, избавляя от остатков слёз, которые неприятно холодили щеки. Я все норовил открыть заплаканные глаза и разглядеть, что же это светит настолько ярко, кто так приятно касается моей шеи. Может быть, это яркий свет ламп в коридоре больницы? А касания — это руки врачей? Я видел такое в каком-то сериале, которые обычно крутят по вечерам, на стареньком телевизоре. Совершенно не интересная бредятина про любовь, не то что мультики или боевики. Да, вкус у меня был мягко говоря не очень. — Somnum. Поток моих мыслей не успевает продолжиться, другие варианты ускользают из головы, потому что меня резко начинает клонить в сон. Усталость, страх и холод — окончательно обессилели меня, из-за чего я довольно быстро проваливаюсь в царство Морфея. Очнулся я лишь на следующий день, будучи в палате детской больницы, что находилась довольно далеко от нашего дома. Я помнил это, потому что мы с матерью катались в эту сторону, чуть ли не каждую неделю. — Мама… — Мой голос звучал на удивление громко, совершенно не так как раньше, да и раны на шее, почти не болели. Мэри напуганно подскочила, открывая красные, от отсутствия сна, глаза. Я улыбнулся.
