Последний гасит

      Многим туристам нравился Норрте́лье. Они находили его узкие улочки и благообразные цветные домики на берегах реки очаровательными. Нередко они специально приезжали из столицы, чтобы побродить по городу и вдохнуть, так сказать, атмосферу истинной Швеции.       Густав не выносил Норртелье. Здесь каждый камешек мостовой, каждая чешуйка черепицы на крышах напоминали о боли. Его и Симона. Особенно Симона. Когда-то Густав даже пообещал самому себе никогда сюда не возвращаться. Но вот он здесь.       Несколько шагов по хрустящей от инея дорожке, ведущей к непримечательному с виду домику. Во рту стоял привкус прогорклых орехов. Хотелось бегом броситься обратно к машине и убраться к чёртовой матери, но он не мог. Он ведь дал обещание.       Поднявшись на верхнюю ступеньку, Густав закрыл глаза и стиснул кулаки, чтобы ободок обручального кольца впился в кожу как можно глубже. «Дай мне сил…» — мысленно попросил он то ли у Бога, то ли у Симона, и один раз, коротко, стукнул в дверь.       Может, не откроет? Если не откроет прямо сейчас, будет повод уехать. Пожалуйста…       Дверь противно скрипнула. В проёме показалось бледное женское лицо, изрезанное глубокими морщинами. Смерив Густава ничего не выражающим взглядом, Хильда молча отступила в сторону. Пришлось войти.       Как обычно, в прихожей царил полумрак. Густав с трудом нашарил одеревеневшими пальцами крючок, чтобы повесить куртку. С кухни доносились оживлённые выкрики — по телевизору шёл футбольный матч. Тем страннее, что старик Бенгт не восседал на своём любимом стуле, прилипнув глазами к экрану. Дом вообще казался непривычно тихим.       — Его больше нет, — бесстрастно пояснила Хильда, заметив взгляд гостя. Она приблизилась к столу и скрестила руки на груди. — Уже около месяца. Инсульт.       — Соболезную. — Густав силился придать голосу человечность, но вышло так же пусто и блёкло, как у неё.       Хозяйка чуть слышно фыркнула.       — Я всё равно не позвала тебя на похороны.       Не то обвинила, не то похвасталась.       — Я заметил, — холодно отозвался Густав и отвёл глаза.       Что он вообще здесь делает? Последний раз они виделись на похоронах Симона и не обменялись не единым словом. И вдруг — звонок, неловкая просьба приехать… Не похоже на Хильду.       Чтобы отвлечься, он принялся осматривать помещение. Похоже, за чистотой здесь больше не следят: скатерть в крошках и жирных пятнах, цветы в пыли, в раковине гора немытой посуды. Внутренне содрогнувшись, Густав шагнул к мойке и включил воду. Голос Хильды за спиной завибрировал подобно бензопиле:       — Намекаешь, что в моём доме слишком грязно для такого чистоплюя, как ты?       — Просто хочу помочь, — выдавил из себя Густав, пытаясь не сорваться на рык.       — Я тебя не просила.       — Тогда зачем я здесь? Деньги нужны? Могла бы попросить по телефону, я дам сколько нужно.       — Дело не в деньгах.       — А в чём?       — Оставь посуду и сядь.       — Не хочу.       — До сих пор так сильно ненавидишь нас? — усмехнулась Хильда. Пальцы Густава впились в край раковины с такой силой, что металл заскрипел. С губ сорвался ответный ядовитый смешок.       — Представь себе, да. Ненавижу. За то, что вы вышвырнули из дома собственного сына.       — Он ушёл сам. Ты его увёл.       — А может, его увела ваша твердолобость и неспособность принять чужую точку зрения?       — Приехал вылить на нас помои?       — О да, с большим удовольствием! — выпалил Густав и наконец развернулся к ней. Смысла сдерживаться больше не было. — Плевать, что вы невзлюбили меня с первого взгляда. Плевать, что вы давили на Симона и лгали ему, лишь бы он от меня отказался. Вы, чёрт подери, бросили его на одиннадцать лет просто за то, что он сделал свой выбор! Он тосковал по вам! Он в вас нуждался — особенно в больнице! Он хотел бы провести свои последние часы со всеми близкими, но вы даже этого ему не позволили! О чём вообще после этого можно с тобой говорить?       — О том, что все совершают ошибки, — пророкотала Хильда, глядя на него исподлобья. — Думаешь, ты святой? Думаешь, мы не ненавидели тебя, когда ты тут орал, что увезёшь Симона во что бы то ни стало? Нет, не перебивай! Мы ждали, много лет ждали, что он тебя не выдержит, что одумается и вернётся к нам. — Она тряхнула головой и скривилась, словно испытывала боль от собственных слов. — Но вот ты здесь. Спустя два года на тебе всё ещё его кольцо, а на его надгробии — твоя фамилия. И я знаю, что он… просил тебя о том же, о чём и меня.       «Пожалуйста, родной, не отворачивайся от них. Хотя бы попытайся пойти навстречу. Ради меня».       Густав заслонил лицо ладонями. Он не мог говорить — гнев и горечь душили. Он будто вновь услышал голос Симона, такой слабый, мягкий и ласковый, ощутил касание его сухой, исколотой иглами капельниц руки, и от этого было больнее в тысячу раз. Эта рана на сердце не затянется никогда, сколько бы лет ни прошло. Разве прощение что-то исправит?       Узкая тёплая ладонь робко коснулась его локтя.       — У нас остались только мы, — негромко произнесла Хильда. Густав опустил руки и устало взглянул на неё. Он ненавидел её всю, от растрёпанной седой макушки до растянутых рукавов джемпера. Но всё же заставил себя произнести:       — Я бы выпил чаю.       Ради Симона.