Кали: Любовь и гнев

      Идет дождь. И холодно. Неоновая вывеска слабо освещает улицу, вокруг шум проезжающих где-то машин, громкие разговоры и музыка. Токио не спит.       Амала смотрит на время на экране телефона и нервно постукивает каблуком. Она думает о том, что выбрала неудачный наряд. Это дурацкое платье в этот дурацкий цветок. И эта кожаная куртка, которая совершенно не греет. И эти полусапожки на каблуке. И эта идея скачать приложение для знакомств и найти парня, чтобы переспать с ним. Потому что все вокруг к двадцати годам занимались сексом, а она — нет. И ей приходится врать, что она занимается сексом.       Ей — индианке в Японии. Ее жизнь не может быть еще хуже.       Она нервно одергивает подол платья. Заставляет себя рассматривать асфальт в неоновом свете. Нервничает. Паникует. Снова нервничает. Хочет уйти.       Ну кто, скажите ей, тянул ее за язык (хотя технически она печатала предложение) предлагать едва знакомому парню переспать в лав-отеле. Она буквально предложила какому-то японцу свою девственность. Ее мать, должно быть, в гробу переворачивается, видя это.       К минуте, когда Амала решает развернуться и уйти прочь, наплевав на чужую бронь и всю эту абсурдную встречу, раздается рев мотоцикла. Из-за угла показывается сам транспорт, освещая фарой улицу. Амала жмурится на несколько секунд, а когда открывает глаза, мотоцикл останавливается возле нее.       Черт. Черт. Черт. Черт. Это он. Парень, которого она ждет. Парень, который согласился с ней переспать. Черт. Черт. Черт. Черт.       Неоновая вывеска отбрасывает розово-голубой свет на мотоцикл. Мотоциклист снимает шлем, и это похоже на какой-то рекламный ролик или кадр из фильма. Он одной рукой хватается за край шлема, чуть склоняет голову в сторону, тянет его. У него длинные волосы, и они падают на его спину, и он поворачивает к ней свое лицо, и этот дурацкий неоновый свет падает на его кожу. И это слишком.       Амала собирается развернуться и уйти. В эту же секунду. Но он слезает с мотоцикла, вешает шлем на ручку и смотрит. Он ее увидел. Пути назад нет.       Он идет к ней. Идет. К ней. О Шива.       — Ты Амала? — спрашивает он. У него низкий голос, и это вызывает мурашки.       Амала подмечает все сразу: его высокий рост (против ее метра и шестидесяти сантиметров), красивое лицо, черные волосы, длинные пальцы. И его голос. Шива, его голос.       — Да. — Она судорожно облизывает губы. Мысль «бежать» клокочет в ней. Против мысли «остаться». Они обе соревнуются за первенство.       — Я тебя сразу узнал.       И что ей отвечать? Сразу узнал — это почувствовал ее нервозность, ее девственную отчаянность, ее панику?       — Спасибо? — Ее голос стал таким писклявым. И жалким. Этот ее флер девственной отчаянности. От него нужно избавиться.       Вычеркните мысль о том, что ее жизнь не может быть еще хуже. Может.       — Пойдем.       Он кивает на вход в этот проклятый лав-отель. Бронь на его имя. Амале, на самом деле, страшно было произносить его имя — Кадзу Наито, — потому что это делало одноразовую секс-встречу слишком реальной. Но теперь он идет впереди нее. И это очень реально. Ну типа… Нет, без «типа». Это все очень сильно реально.       И ее мысли — это клубок паники и нервозности.       Они подходят к ресепшену. Администратор – рыжеволосая девушка европейской внешности — широко улыбается им. Протягивает ключ от номера. Подмигивает (какого черта) Амале. Желает хорошей ночи.       Они поднимаются по лестнице. В абсолютном молчании. Амала находит нитку на подоле и даже отрывает ее. К третьему — и нужному — этажу она даже слегка успокаивается.       Когда Кадзу открывает дверь их номера, нервозность возвращается с утроенной силой. Он ждет, когда она войдет первой. И Амала заходит, едва не спотыкаясь о порог.       Ладони потеют. Мысли путаются. Она снова чувствует себя школьницей на экзамене. Какого черта, просто какого черта все это происходит? Зачем она это запланировала? Почему ей попался красивый парень, который совершенно не против лишить ее девственности? Не то чтобы она выбирала страшных. Она просто никогда не думала, что кто-то вроде него — красивого, высокого, сексуального — согласится переспать с ней. Индианкой в Японии.       Даже, блядь, не спрашивайте, как она оказалась в этой стране и в этом городе.       Номер приятный — приглушенный интимный свет. Все выглядит достаточно мило — никаких красных обоев или еще чего-то жутко пошлого и неуместного. Кровать. Светлая мебель. Светлые стены.       Она снимает обувь, проходит вглубь номера. Кадзу делает то же самое. Амала разворачивается к нему, переступая с ноги на ногу, закусывает губу и думает: «Что я здесь делаю? Что он здесь делает? Почему вообще пришел сюда к кому-то вроде меня?»       Хорошо. Новая правда об Амале Кхан, юной индийской девушке, целых девять месяцев живущей в Токио: она неуверенная в себе. Она вообще удивляется, когда на нее смотрят парни. В ней ничего выдающегося: она худая (в ее окружении все худые), у нее маленький рост, обычное скучное лицо. Ну ничего необычного. Совсем. Абсолютно.       И тут он — несбывшаяся влажная фантазия японских школьниц. Его лицо достаточно суровое. Его низкий голос вызывает мурашки на коже. Один взгляд — и горло пересыхает. Один взгляд — и коленки подгибаются.       — Итак… — начинает она, закусывая внутреннюю сторону щеки, и поджимает пальцы на ногах.       Кадзу смотрит. И в груди становится тесно. И ладони снова потеют (не то чтобы они переставали). И Амала снимает кожаную куртку. Она сжимает ее в руках. Несколько раз быстро моргает, прежде чем:       — Мне раздеться?       Кадзу вздыхает. Это, знаете, такое тяжелый, с тенью мученичества вздох, и Амале хочется сжаться до атома. Потому что и стыдно, и страшно. И она девственница. Полный пакет.       — Для начала сядь. — Он указывает рукой на диван. Берет с тумбы у стены бумажное меню с розовыми сердцами на странице.       Амала послушно садится на диван, как школьница, складывает руки на коленях, выпрямляет спину, смотрит куда угодно, но не на Кадзу. Он делает заказ. Ну, вино и закуска. Не то чтобы Амала была против, просто она и так волнуется, а он все оттягивает и оттягивает этот момент. Ей хочется сделать это быстро и в темноте, сорвать этот пластырь, попрощаться с девственностью (ее старая и уже давно ненужная подруга).       Но Кадзу медлит. Приносят заказ очень быстро. Расставляют на журнальном столике возле дивана, на котором она сидит, тарелки, бокалы, бутылку вина. Не хватает свечек, чтобы это выглядело как полноценное свидание.       Это и есть свидание, тупица.       Амала мысленно бьет себя. Потому что да, это же свидание для потери ее девственности. Такой важный шаг с незнакомцем. Чтобы, когда тот, кто ей нравится, уложит ее в кровать, она не оплошала со своей невинностью. Ну, и потому что все подруги уже занимались сексом, а она единственная все еще не понимает, в чем там весь сыр-бор.       Да. Как-то все так.       Идея с приложением и незнакомцем казалась идеальной ровно до той секунды, пока этим незнакомцем не оказался этот красавчик. Ладно, на самом деле она пожалела еще в то мгновение, когда вышла из такси возле лав-отеля, а таксист посмотрел на нее этим осуждающим взглядом, словно она проститутка. Но ведь Амала не проститутка, она все еще девственница! И ей надо избавиться от девственности! И желательно в следующие пятнадцать минут.       — Пей, — говорит Кадзу, протягивая ей бокал с красным вином. Амала послушно тремя глотками опустошает бокал.       — А теперь мне раздеться?       Кадзу снова вздыхает. Как несколько минут назад. И Амала снова испытывает удушающий стыд. Как провинившаяся школьница. Какой-то замкнутый круг из ее волнения и его вздохов. Черт.       — Так. — Он забирает у нее бокал и ставит его на стол. Смотрит. Взгляд без осуждения. Карие глаза смотрят внимательно. Пододвигает тарелку с холодными закусками. — Ешь.       Амала берет палочки, чтобы взять сашими. С тех пор как она появилась в этой стране, все ее старые предпочтения в еде были перечеркнуты. Ее действительно покорила японская кухня, и все страхи, которые она тащила с собой, когда приехала в никогда не спящий Токио, исчезли.       — Сильно заметно? — спрашивает она, подхватывая еще сашими. Кадзу поднимает брови, вопросительно смотрит. У него действительно очень красивое лицо, а взгляд заставляет (это глупо, да) ее сердце пропустить удар. Как он вообще согласился на кого-то вроде нее? — Что я нервничаю, — поясняет, ерзая на диване. Подол платья задирается выше.       — Да. — Он кивает. Наливает еще вина. — Сразу все не пей, — предупреждает, протягивая ей бокал. Амала хихикает. — Расскажи о себе.       — Мне двадцать. И я учусь по обмену. С пятнадцати я учила японский и планировала поехать сюда, даже несмотря на то, что я родилась в Индии. Мне удалось поступить в Лондон, а потом — в Токио. Так я здесь и оказалась. — Она пожимает плечами. — Я довольно скучная личность. Мои друзья — мои однокурсники. Я скачала то приложение для знакомств, чтобы найти незнакомого мне парня не из моего университета и переспать с ним. И, ну. Ты мне понравился. И я удивлена, что ты вообще сейчас сидишь здесь.       Слова — или влияние вина, или ее нервозность, достигшая очередного апогея, — легко скользят с языка. Правда — даже такая смущающая — дается просто.       — Почему? — Его голос удивленный.       — Ну, — она улыбается, — мне действительно нужно объяснять? Я индианка. В чужой стране. Не самая выдающаяся, не самая красивая. Даже девушка на ресепшене симпатичнее меня.       — Не соглашусь.       — Ладно, — Амала качает головой. — В общем, переезд в Токио был моей мечтой, и я ее успешно осуществила.       — Какая следующая? — он склоняет голову. Его карие глаза блестят. И Амала хочет потянуться к нему, чтобы поцеловать. Но вместо этого облизывает губы.       — Лишиться девственности. — Она вновь пожимает плечами.       — Не сегодня. Ты слишком напряжена.       — Хорошо?       — Да.

***

      Амала не может понять, как спустя три бокала вина она расслабляется настолько, что делится какими-то дурацкими историями из своей жизни в Индии.       Они все так же сидят на диване. Она забралась туда с ногами, придвинулась к нему ближе так, что теперь сидела напротив него, активно жестикулируя.       — …а потом Рэй упал с этой ветки во двор соседки! Мы бежали как сумасшедшие! А она кричала на всю улицу так громко, что моя бабушка услышала и потом наказала меня, и я не видела Рэйтана целую неделю. Он сломал руку, кстати, — она смеется, потому что это приятное воспоминание из Индии. — Но Киран, мой младший брат, по рассказам бабушки, хуже меня. Ему двенадцать. Он, в отличие от меня, не помнит ни маму, ни папу. Бунтует.       — Скучаешь по дому? — спрашивает Кадзу. Амала на несколько секунд задумывается о том, что ее пьяный японский еще хуже трезвого. Потом вспоминает бабушку и младшего брата и кивает. — Иди сюда, — он распахивает свои объятия, Амала ложится на его колени, чувствуя пальцы в своих распущенных волосах.       Напряжение, паника, волнение наконец-то отступают от нее, и их разговор перетекает в ленивое обсуждение недавних фильмов. Говорит в основном Амала. Все так же лежит на его коленях, глаза закрыты. Иногда она их открывает, чтобы посмотреть на красивое лицо Кадзу, а потом смущается и снова закрывает.       Она даже не понимает, как засыпает.