Безмолвие сумасшедшего (рабочее).

      Голубые глаза спокойно и в какой-то мере даже безразлично оглядывают образовавшуюся суматоху. Братья Вильгельм и Якоб Граббингстоны. Вбегающие в общую столовую с дубинками наперевес санитары немедленно разъединяют двух амбалов. Толпа народу тут же принимается восклицать: «фу-у-у-у-у», «да как вы смеете?», «убирайтесь отсюда к чёртовой матери — это мужицкие разборки!» Однако санитары в тот же момент угрожают им электрошокерами, и буйство толпы оказывается подавлено. Зачинщиков уводят в изоляторы со сроком до двух недель. Парень апатично рассматривает образовавшуюся в результате опрокидывания на пол бутыли масла лужицу.       — Эй, чего встал? — опять Гектору неймётся. Устало вздохнув, Вэриан медленно подходит столу для мытья посуды, берёт облокоченную на стену швабру и, окунув ее разок в ведро, принимается водить ей по полу, собирая маленькие кусочки мяса, морковки и макарон. «Это всего лишь для вида», — напоминает себе Вэриан, — «чтобы Гектор отстал». Процедура стара, как мир. Закончив с уборкой через двадцать минут, Вэриан молча снимает тряпку со швабры, в последний раз выжимает её в ведро с уже порядком загрязнившейся водой и, вылив ее в специально подготовленный Гектором бак, медленно выходит из столовой.       Он старается не создавать шума, чтобы лишний раз не привлекать внимание других обитателей этого поистине «великолепного» учреждения. Больница святого Деманитуса славится не только своей историей выпуска здоровых пациентов — у каждой медали две стороны. Саинст предпочёл бы что угодно этой больнице, даже интернат с самыми жёсткими условиями проживания. По пути он сталкивается с парочкой соседей из рядом расположенных палат и получает от них по лицу. По десять ударов в челюсть от каждого. Он сплёвывает кровь и превозмогает боль в лице, доходит-таки до своей палаты и быстро запирает её изнутри. Включив воду, он умывает лицо и беззвучно кричит. Пощупав челюсть, осознает на своё счастье, что с ней всё в порядке. Зубы тоже чудом уцелели. Помазав болящее место йодом, он вытаскивает из-под матраса кровати небольшой ящичек с украденными аптечными принадлежностями и, открыв его, вытаскивает шприц с дозой аспирина.       Вколов себе лекарство, Вэриан усаживается на кровать и направляет взгляд в стену: обшарпанная каменная стена изрисована различными формулами и решётками, служащими своеобразной таблицей для обозначения количества дней, проведённых в этом аду. Лишь эта стена да личный дневник отделяют парня от погружения в мир безумия, мрака и пустоты. В первые дни Вэриан ещё как-то держался, так как с ним был его енот. Его маленький лучший друг. Но как только мисс Зана прознала о питомце, охране было приказано выкинуть его из больницы. Где он теперь? Жив ли? Скучает ли по нему, Вэриану? К сожалению, ответы на эти вопросы Вэриан, похоже, никогда не получит. Вэриан боится закрывать глаза. Боится вновь увидеть ужасные события, произошедшие в ночь с тридцать первого октября на первое ноября. Голос Хьюго преследует его в кошмарах. Парню всегда кажется, что каждый новый кошмар будет последним в его жалкой жизни, и однажды он попросту не проснётся. Хех. Если бы всё было так просто.       Вэриан достаёт из-под подушки перочинный нож и привычно, не глядя, проводит лезвием по гладкой коже. В глубине своего повреждённого сознания, он понимает, что это по большей части бесполезно, но только так он может точно знать, что всё ещё не оторван от реальности. Вэриан чувствует, как струйки алой жидкости текут по его руке. Но ему глубоко плевать. Он привык. Тело привыкло. Конечно, читая раньше статьи про мазохистов и то, как они получают удовольствие, он никогда не думал, что когда-либо начнёт становиться одним из них. Закончив свою процедуру, парень смотрит на плоды своих трудов. Да, на руке определенно останется шрам. Губы Вэриана трогает издевательская усмешка. Как же он всё-таки жалок.

***

— Расскажи мне, мой мальчик, что ты помнишь о той ночи? — голос Заны очень мягкий. Настолько, что любой другой на его месте, почувствовал бы крайнюю степень напряжения во всём теле. Вэриан уже привык к нему. И к ней. Помимо главной заведующей больницей Адиры, она единственная, кто каждый день навещает его. Он старается абстрагировать от неё свои мысли. Каждый их разговор начинается одинаково: она спрашивает его о его самочувствии и событиях той злополучной ночи — он молчит. И если для женщины это всего лишь игра, о чём свидетельствует периодически появляющаяся на лице хищная ухмылка, то для Вэриана каждый их односторонний диалог сравним с выживанием в кольцевом захвате анаконды. Мальчик чувствует, что ещё месяц-два, и он уже начнёт сдавать позиции. Сальная чёлка прикрывает его глаза. Не смотреть. Нельзя смотреть в эти хищные аметисты. Все звуки пропадают; и в разуме парня, и в комнате, наступает абсолютная тишина. Голос Заны раздается звенящим колоколом, отдавая безобразной, невероятно шумной вибрацией в голову пациента. — Давай обсудим все с самого начала? Вы с Хьюго пытались создать особенный реагент, который мог бы разрушить любую материю, так? — в её словах чувствуется наслаждение происходящим. Вэриан чувствует непреодолимое желание помыться и не отвечает. Сгорбившись, он складывает руки в замок и опускает голову. Это одна из его уловок. Если ничего не говорить на протяжении всего разговора, она не сможет сделать ничего. Хотя он бы не смог что-либо сказать, даже если бы захотел. Его бледное, осунувшееся лицо озаряет едва заметная усмешка. Шоковая потеря голоса, или же «психогенная афония», как её называют люди науки и медицины, гарантированно не даст своему носителю заговорить, как бы он этого не хотел. Несмотря на столь сомнительное преимущество, Вэриан продолжает закрывать свой разум на все замки. Иначе просто нельзя. Негласные правила этой больницы просты как первобытный мир и основываются лишь на одном предложении: «Никому не верь». — Вэриан, мальчик мой, ты же понимаешь, что если ты не будешь идти мне навстречу, я не смогу помочь. — Ложь. Каждое её слово — ложь. Вэриан постукивает пальцами — своеобразный способ отвлечься от разговора. Ему нужно продержаться ещё пять минут. Мысленно он уже начал отсчитывать их. Лицо Заны тем временем начало постепенно искажаться, вежливая улыбка превращалась в злобный оскал. Вэриан не видит — чувствует. От её леденящего, пристального взгляда кровь стынет в жилах. Вэриан прикусывает губу до боли. Две с половиной. Нужно продержаться ещё две с половиной минуты. Он слышит лязг металлических ножек по мрамору. Вэриан задерживает дыхание. Спустя секунду он сталкивается с бездонной тьмой в аметистовых глазах психиатра. Её шёпот обжигает и заставляет панически отвести взгляд. — Вэриан, мы же оба знаем, что рано или поздно, твоя психогенная афония пропадёт и тогда тебе уже нечем будет закрываться от меня. Полторы. На лице юноши проступают первые бисеринки пота. Он ощущает полную превосходства ухмылку Заны всем своим естеством, и ему хочется умереть. Тридцать секунд. — До завтра, мой мальчик, — посмотрев на настенные часы, елейно произносит она. Как только дверь за женщиной захлопывается, Вэриан выдыхает с облегчением. Его рука тянется к лежащим на тумбе очкам специального назначения. Он часто дышит, всматривается в стёкла своего последнего напоминания о своём прошлом. В свету настольной лампы видна трещина на одном из стёкол.

И в душе Вэриана тоже начинает появляться трещина.