As Bullet Speaks to Gun

В комнате было темно и пахло сушёной лавандой. Запах продолжал нарушать ход мыслей Френсиса Крозье. Он не нюхал лаванды с тех пор, как вытряхнул пакетики из комода перед уходом с «Террора», и от этого запаха у него скрутило желудок, что заставило его почувствовать себя запертым. В ловушке. Засунутым в шкаф в кают-компании. И вот снова: «Террор». Всегда маячит где-то в глубине его сознания, величественные мачты, силуэты, вырисовывавшиеся на фоне слабого восходящего солнца Арктики. Перед глазами мелькали образы: кают-компания на «Терроре», кровь и внутренности «Террора», скрипящие доски накренившегося корабля; и теперь он вернулся туда, откуда пытался сбежать последние двадцать минут. Стук в дверь испугал его. Он сидел, сгорбившись, в единственном кресле в комнате и, подняв голову, встретился взглядом с мальчишеским лицом. У парня были каштановые волосы копной, завивающиеся надо лбом, а над верхней губой пробивались усики. Френсис уже начал мысленный процесс по выяснению имени, рода занятий и родного города этого человека, но спохватился и вспомнил, что это не член его команды. - Сэр, - сказал молодой человек – на самом деле всё-таки мальчик – тихим и нервным голосом. - Вас ждут внизу. Скоро начнётся суд. Френсис заставил себя поднять ноющие кости и встать. Он провёл рукой по редеющим волосам и непонимающе посмотрел на мальчика. - Просто следуйте за мной, сэр, - сказал посыльный, и Френсис кивнул. - Знаете, вы довольно знамениты, - добавил мальчик, пока они вдвоём спускались по скрипучей лестнице на первый этаж здания суда. Френсис уже слышал нарастающие звуки разговора внизу и боялся этого. - Все слышали о вашей экспедиции, сэр. С тех пор, как лейтенант Фэйрхолм вернулся, все лондонские газеты писали об этом. Мы все переживали за вас, говорю это с уважением, сэр. Френсис спустился с последних трёх ступеней и посмотрел на толпу людей, собравшихся у деревянных дверей, ведущих в зал суда. Среди них виднелось несколько шинелей, таких же, как у него самого, и ещё несколько человек, которых он узнал как членов экипажа «Эребуса» и «Террора». Однако не так много. Недостаточно. - Ладно, - вздохнул Френсис. – Надо покончить с этим. Откуда-то из начала толпы раздался крик: - Успокоиться! Успокоиться! Сейчас мы начнём рассадку заинтересованных лиц для суда над Корнелиусом Хикки! *** Спасение пришло, когда они тащили лодки. Как ни странно, это было единственное, чего Френсис теперь не видел, закрыв глаза: их спасителей, шагающих по снегу в опрятной форме, с винтовками наготове. Он вспомнил, как поднимал руки, вспомнил лязг цепей, идущих от его запястья к запястью Тозера, и вспомнил, как его освободили от кандалов, осторожно подвели к носилкам и всё время говорили, что нет, он не должен возвращаться за остальными членами своей команды, он не может, он получил слишком много травм. Но он не помнил, чтобы чувствовал что-либо, кроме подавляющего чувства нереальности. Не может быть, чтобы их можно было спасти вот так. К этому времени он прошел уже сотни миль, и хотя усталость в его костях была реальной, так же, как и болезнь в его плоти, и смерть его людей также, это спасение – нет. Это было слишком маловероятно. Френсис ждал, что обстоятельства продолжат ухудшаться, пока они все не будут стёрты с лица земли и уничтожены. Он попытался провести опись на корабле, когда они вернулись обратно. Ходил по палубе, заглядывал в помещения, снова и снова подсчитывал спасённых и погибших. Каждый вечер его список обновлялся: список живых и мёртвых. После нескольких недель путешествия, когда кто-то не выжил и уже умер, а остальные выздоравливали, Френсис подвёл итог: из ста тридцати четырёх человек, отправлявшихся в путь, осталось в общей сложности сорок шесть. Это была не очень хорошая цифра. Не уцелело даже половины. И всё же не имело смысла, что хотя бы один из них был найден. Френсис проводил ночи на своей новой койке, боль в голове и спине никак не утихала при мыслях, что либо все они должны были погибнуть, либо никто. И зверь… Туунбак… Он не получил от них того, чего хотел. После его последнего нападения несколько человек сообщили, что видели, что он ранен и, спотыкаясь, бредёт по тундре. Френсис был уверен, что они видели его не в последний раз; он полагал, что Хикки задумал что-то катастрофическое с участием этого существа, нечто, что не осуществилось. Когда они с Тозером были прикованы к вельботу, Френсис ощутил давление под грудной клеткой: присутствие зверя. Когда спасательный корабль отчалил от острова Кинг-Уильям, его палубы были покрыты стонущими, умирающими моряками, источающими странное сочетание облегчения и отчаяния, Френсис стоял на краю палубы, одной рукой держась за поручни, глядя на каменистый берег, который едва не отнял у них всё. Он мог бы поклясться, что чувствовал чей-то ответный взгляд. *** Когда Френсис вошел в зал суда, большинство мест уже было занято. В помещении воцарилась выжидательная тишина. Решение Адмиралтейства открыть судебный процесс для публики вызвало горячие споры – так слышал Френсис, хотя, конечно, ему не разрешили самому участвовать в споре. Он оказался в странном положении: известность в глазах общественности смешивалась с отторжением, и он ещё не слышал новостей касательно того, разжалуют его или нет. Когда он вошёл, все повернулись к нему, но большинство взглядов не выражали ни дружелюбия, ни враждебности, вместо этого было только жадное любопытство. Словно акулы в воде, ожидающие, не пойдёт ли у него кровь. Френсис коснулся руки мальчика, приведшего его внутрь, и прошел мимо него, самостоятельно направляясь к передней части зала. Первые несколько рядов предназначались для членов экипажа экспедиции. Френсис медленно блуждал взглядом по затылкам знакомых голов, отмечая несколько из них особо. Лейтенант Литтл сидел в правой части зала. Когда Френсис прошел мимо первого ряда и повернулся, чтобы найти своё место, он увидел Джопсона за несколько мест позади, и он выглядевшел измождённым и худым, но явно живым. Френсис попытался встретиться с ним взглядом, но, к его удивлению, Джопсон опустил взгляд. Место для Френсиса находилось рядом с Джеймсом – он мог видеть приклеенный к скамейке листок бумаги с беспорядочно нацарапанным на нём полным именем. Медленно двигаясь по залу, чтобы сесть, он старался не обращать внимания на жаждущие взгляды публики. И на угрюмые лица его людей. Джеймс кивнул ему, снял бумагу со спинки скамейки и сел. Френсис не мог не окинуть его оценивающим взглядом, что-то, что укоренилось в нём за последние несколько недель их путешествия по суше. Однако впервые его проверка выявила не новые повреждения и слабость, а скорее заживающие струпья и более свежий румянец на щеках Джеймса. С другой стороны от Джеймса было ещё одно пустое место на скамейке, но Френсис, хоть убей, не мог придумать никого, кто мог бы занять это место. Вдруг он наклонился и тихо спросил: - Они действительно оставили место для сэра Джона? Джеймс проследил за его взглядом к пустому месту. Со сжатым ртом он ответил: - Я полагаю, они думали, что это может быть честью. - Во всём этом нет никакой чести, - возразил Френсис и откинулся на спинку скамьи. Они разговаривали впервые со времён нахождения на острове Кинг-Уильям. В этот момент дверь с громким шумом распахнулась, и вошёл судебный пристав. - Всем встать! - проревел он, и под многоголосый скрип скамей и тихие вздохи экипажей «Террора» и «Эребуса» толпа встала. Следующим вошёл судья в длинной чёрной мантии и парике, он занял своё место за кафедрой и несколько раз ударил молоточком, чтобы утихомирить ропот в зале. Затем он безмятежно сложил руки по бокам и оглядел аудиторию. - Сейчас начнётся суд! - воскликнул судебный пристав. Из холла снова послышались шаги, а затем в комнату вошли двое крупных мужчин в морской форме. Между ними невозмутимо шагал человек гораздо меньшего роста с грязными рыжевато-светлыми волосами, со скованными за спиной руками, и он не споткнулся даже когда один из тюремщиков толкнул его, чтобы ускорить его небрежный шаг. Двое охранников отвели его к месту подсудимого и усадили, на мгновение разомкнув его цепи только для того, чтобы снова соединить их с круглым куском железа, торчащим из стола перед ним. С ухмылкой, дёргающий уголок рта, и бровями, нахмуренными в идеальном выражении презрения, человек, известный как Корнелиус Хикки, уставился на собравшихся.