As Bullet Speaks to Gun

В тяжкие ночи Томас всё ещё мог убаюкивать себя мыслями о «Терроре». Казалось бы, так не должно было происходить. Конечно, сказал ему брат, прежде чем он устал от стонов Томаса и оставил его, возвращаясь к своим болезненным воспоминаниям, ты делаешь всё только хуже. Но вред мне наносится сейчас, возразил ему Томас и отказался говорить больше на эту тему. Он имел в виду именно то, что сказал. Болезненным было настоящее, и боль продолжалась. Иногда ему было слишком невыносимо вставать. В других случаях он терялся и обнаруживал, что шатается в поисках горячей воды для бритья капитана Крозье. Даже сейчас, когда он худо-бедно поправился, большая часть его времени тратилась на отдых в течение долгих, застойных отрывков времени. Во многих отношениях Томас был убеждён, что он должен был умереть на льду. Бесконечное настоящее не помогло ему изменить мнение. Однако размышления о прошлом всегда могли быть убежищем. Была одна ночь, которую он особенно любил вспоминать. До того, как всё пошло наперекосяк, до палаток, саней и цинги, была одна тихая ночь. (Была та другая ночь с Эдвардом Литтлом, но возвращение к этому воспоминанию обошлось болезненной ценой – страстным желанием пережить этот миг по-другому, отправиться в то другое путешествие, где они не разлучались, где что-то построили между собой во время длинного перехода. Томас пытался избежать этого. Не было смысла желать того, чего он не мог изменить). Ночь была тихая, и Томас зашивал маленькую прореху на манжете капитана Крозье. Крозье тогда зацепился за гвоздь, и ему повезло, что острие не пронзило и его запястье. Томас весь день наблюдал за этой прорехой, выглядывающей из капитанской шинели. Отслеживал, пока Крозье выполнял свои задачи. Теперь, когда они наконец остались одни (как умиротворяюще было быть одному), он мог это исправить. Крозье, конечно, возразил. Он выразил свой обычный грубый протест против того, чтобы о нём заботились, и Томас заговорил с ним мягко, но настойчиво, как - он знал - капитану нравилось. Наконец Крозье смягчился, сел на стул в кают-компании и позволил Томасу поставить ещё один рядом с собой. У Томаса на столе лежал швейный набор, сплошь острые иголки и тонкие нитки. Он начал шить, и Крозье негромко заговорил с ним о корабельных делах. - Угольные запасы истощились больше, чем ожидалось, - сказал Крозье голосом, который был почти запоздалой мыслью. - Отопление в течение зимы будет в порядке, но летом нам будет не до пара, если наступит оттепель. Томас кивнул. Он обнаружил, что в такие ночи капитан часто не нуждался в комментариях. Он был чем-то вроде водосборника, куда стекались мысли Крозье, и он был счастлив играть эту роль. - Мы могли бы сократить отопление, но ведь ещё и трюм, - размышлял Крозье. Томас туго натянул нить и сделал новый стежок. - Трюм, сэр? Крозье провёл рукой по подбородку. - Там внизу полфута слякоти, и без остаточного тепла, идущего сверху, можно замёрзнуть. Лёд и так снаружи корабля, не хватало его ещё и внутри. - Конечно, сэр. - С другой стороны, печь мистера Диггла творит чудеса, обогревая каюты экипажа. Возможно, этого будет достаточно. Томас молчал. Он знал, насколько холодными были каюты Крозье, одна стена которых примыкала к внешним бортам корабля. Люди в гамаках в глубине судна чувствовали себя более комфортно, чем их офицеры, из-за постоянного жара, исходящего от кухонной плиты. Он наложил ещё пару стежков. Сейчас он подходил к концу разрыва, и чувствовал, как его охватывает облегчение. Ещё одна работа выполнена; ещё один порванный шов закончен. Всё в порядке. Как и должно быть. Капитан поёрзал на сидении, откинувшись назад настолько, что мог смотреть на Томаса, пока тот склонялся над рукавом. Томас старался не встречаться с ним взглядом, но время от времени поглядывал из-под чёлки, пока работал. У Крозье было очень мягкое выражение лица, но его глаза были сосредоточены. Томас отметил, что тот ещё не слишком много выпил, хотя капитан явно уже употребил стакан или два в тот вечер. - Что ты думаешь, Джопсон? - резко спросил Крозье. Томас вздрогнул, хотя рука, державшая иглу, ни разу не дрогнула. Он продолжал уверенно выводить её через ткань рубашки Крозье. - Насчёт отопления, сэр? - спросил он. Крозье кивнул. Томас снова вытянул нить через рукав, проверил ткань и обнаружил, что она крепка. Хорошо, подумал он. Он принялся завязывать узел. - Мне кажется, капитан, люди будут протестовать против того, чтобы у них сразу отнимали тепло. Однако с течением времени вы можете столкнуться с меньшим количеством жалоб и сэкономить уголь. А если трюм начинал замерзать, всегда можно было вернуться к последнему приращению, которое удерживало лёд на терпимом уровне. Сэр. Томас потянул за нить. Узел, который он завязал, затянулся и закрепился на самом внутреннем крае манжеты. Он ещё раз взглянул вверх и встретился взглядом с Крозье. - Джопсон, - сказал Крозье, - иногда мне кажется, что ты соображаешь больше, чем любой из офицеров «Эребуса». Возможно, и «Террора». Томас обрезал шнурок на манжете капитана и постарался лицом не выдать того, насколько польщён. - Спасибо, сэр, - сказал он ровным голосом. Крозье постучал костяшками пальцев по столу. - Я должен поблагодарить тебя, Джопсон. Ты неустанно где-то на заднем плане, чтобы убедиться, что мы все можем поддерживать жизнь. Ты необходим этому кораблю. И мне, - добавил он. Последние слова капитана волной нахлынули на Томаса. Они утопили его, унесли течением. Ему казалось, что ему в грудь выстрелили из пистолета. - Спасибо, сэр, - повторил он. Крозье слабо улыбнулся. Редкое зрелище, и Томас позволил себе смотреть открыто, купаясь в одобрении своего капитана. Это был хороший вечер. Прекрасный вечер. - Отдохни, Джопсон, - сказал Крозье. Томас хранил это воспоминание очень близко к сердцу и приукрашивал его повторными возвращениями к нему. Позже, когда тело подводило его, иногда это была единственная мысль, которая могла его успокоить. Когда ярость поднималась в его неподвижных членах и он думал, что может сгореть изнутри от цинги и лихорадки, он вспоминал, как Крозье говорил ему, что он необходим, и он стискивал свои немногие оставшиеся зубы и молился. Не Богу. Своему капитану. Своему капитану, который поможет им пройти через все испытания и которому Томас снова докажет свою ценность. Он последовал бы за Крозье, куда бы тому ни понадобилось, на край света и обратно, преодолев восемьсот миль по суше, чтобы спасти его. Он бы полз туда, если бы ему пришлось. *** На скамейке между деревьями царил другой покой. Томас не знал, что это было из-за Эдварда. Этот человек был как магнетический центр, к которому Томас продолжал тянуться, даже когда знал, что с ним сделал Эдвард. Возможно, дело в том, как он сообщил эту новость: так нервно и нежно, словно Томас был ягнёнком, которого Эдвард выносил на свет. Томас не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то так заботился о нём. Возможно, капитан Крозье в больничной палатке… но всё это было переплетено в голове с обязанностями и неудачами. Доброта Эдварда, напротив, была подобно белым простыням. Он ничего не выгадывал от этого. Возможно, ему было что терять, раз он сказал Томасу правду. Но он признался Томасу в содеянном, и он всё ещё извинялся за это, даже когда само действие было давно в прошлом, и ущерб, который он нанёс жизни Томаса, должен был быть устранён к настоящему времени. Эдвард, казалось, понимал, что от подобного поступка так легко не отделаешься. Это не было похоже на выбивание ковра; чувство оставалось внутри, и давление было настолько велико, что казалось, что никогда полностью не избавиться от отметин. У Эдварда тоже были отметины. Он не стал бы завидовать Томасу из-за своих собственных. Томас почувствовал, как жужжание в его голове утихло, пока они вдвоём сидели в том парке, их руки соприкасались, но не переплетались. Здесь было свободно. И тишина. Томас мог погрузиться в неё и отдохнуть. *** Эдвард снова догнал его в фойе. Томас быстро шёл к залу суда, который был почти полон, и в том направлении, в котором, как он видел, исчез Крозье после их прерванного разговора. Противоречивые эмоции терзали его нутро. С одной стороны, было тревожное отвращение, которое он привык проглатывать и заменять добротой. Крозье снова напился – возможно, сильно, подумал Томас – и сам виноват. Ему самому нужно было что-то с этим делать. Но он провёл месяцы, думая, что его бросили, и этот болезненный, тупой гнев не утихал. Он также не мог направить его на Эдварда, чьи нахмуренные брови и оттопыренную губу он теперь постоянно видел рядом. Исходя из обстоятельств, которые объяснил Эдвард, и принесённых им извинений, мог ли Томас действительно винить его? Не находя направления, его гнев так и свернулся в животе. - Томас, - позвал Эдвард низким, настойчивым голосом. - Что? - переспросил Томас, не замедляя шага. Эдварду пришлось торопиться, чтобы не отставать. - Я думал, что займу места для нас двоих, когда мы вернёмся. Когда ты… сказал, что тебе нужно кое-что сделать, - сказал Эдвард, посмотрел в сторону и затем снова обратно. - Но я услышал там кое-какие тревожные вещи, и подумал, что мне лучше пойти и найти тебя. - Вещи, касающиеся меня? - Ну, - сказал Эдвард, - ну, не совсем. - Вещи, о которых должна волноваться собачка-стюард капитана? Эдвард прикусил губу. - Если капитан Крозье предстанет перед военным трибуналом, думаю, нам тоже грозит опасность. Томас остановился, повернулся и взглянул на него. Людям пришлось обходить их с обеих сторон. - Военный трибунал? - Том знал, что в его голосе звенит сталь, но не мог этого сдержать. Он схватил Эдварда за руку и почувствовал, как его пальцы впиваются в неё. - Боже, за что? - Я… я не совсем… - За что, Эдвард? - отрезал Томас. - Халатность. Пьянство. Чёртова измена. Всё, что они могут бросить в него и что может прилипнуть. Из того, что я там услышал, Хикки… - Выражение отвращения промелькнуло на лице Эдварда. - Адмиралтейство не может легко отмахнуться от обвинений, которыми он разбрасывается. Им может понадобиться… - Лучший козёл отпущения, - выдохнул Томас. - Тот, кого они могли бы действительно обвинить в неудачах нашей экспедиции, - мрачно согласился Эдвард. - Чёрт, - пробормотал Томас. Он чувствовал, как она снова поднимается в нём: эта жгучая ярость, безнадёжная в каждом дюйме, но от этого не менее мучительная. Он чувствовал себя как разбросанная картечь на белом снегу. Рассеянный, бесполезный, смертоносный по ассоциации. Холодный. Его пальцы всё глубже впивались в руку Эдварда, пока он не увидел на его лице дискомфорт и не заставил себя ослабить хватку тисков. Он чувствовал головокружение. Ему нужно было задание. Организация книжных полок. Вынос белья. Брить капитана… но капитан бросил его… но Эдвард бросил его… - Томас, - позвал Эдвард низким голосом. - Томас. Томас моргнул и понял, что его оттащили в сторону, из основного потока людей в коридоре. Он всё ещё стоял прямо, как шомпол, его пальцы сжались в кулаки, притиснутые к бокам, а подбородок был поднят. Воротник казался тугим, давящим. Эдвард смотрел на него, как на хрупкий кусок фарфора, который только что треснул. - Это я дал ему виски,- сказал Томас. - Что? - Я думал, он бросил меня. Я думал, он заслуживает это. - Ты… - Эдвард покачал головой, выглядя то озадаченным, то возмущённым. - Ты дал Крозье виски? После того, через что ты прошёл, ухаживая за ним? - Я хотел, чтобы он подавился этим пойлом, - пробормотал Томас, и обернулся, чтобы вглядеться в толпу, выискивая на лицах какие-либо признаки узнавания, жизни. Среди них были люди с «Террора», но все они, казалось, слились воедино, превратившись в спотыкающуюся шелуху. Никто из них не остановил бы того, что должно было произойти. Эдвард смотрел в том же направлении. - Они хотят, чтобы кого-то обвинили, - тихо сказал он. Томас заметил знакомое высокопоставленное лицо. - Это лейтенант Левесконт, - сказал он. - Мы могли бы спросить его, если… - Не Левесконта, - быстро произнёс Эдвард. Томас начал поворачиваться к нему, спрашивая, почему нет, но увидел, как Эдвард расправил плечи и начал переминаться с ноги на ногу. Он знал эту позу и знал, что Левесконта нельзя просить о помощи. - А что мы могли сделать? Даже если бы на нашей стороне были другие?- спросил Эдвард. - У нас может быть время, - сказал Томас. - Это суд над Хикки, а не над капитаном. - Они вполне могут превратиться в единый процесс. Они вдвоём смотрели, как Левесконт входит в зал суда с горсткой других сослуживцев. Всего на мгновение Томас протянул руку и коснулся костяшками пальцев Эдварда на его боку. Прикосновение ужалило, как удар электричества. Томас почувствовал, как пламя внутри него немного утихло. Их руки соприкасались ещё мгновение, прежде чем Томас и Эдвард вышли вперёд и присоединились к толпе.