As Bullet Speaks to Gun

Как ни странно, пока судья зачитывал приговор Хикки, Эдвард не думал о том, что он только что сделал. Он подумал о Джоне Ирвинге. Он не видел Ирвинга почти год – и не был ответственен за то, как тот погиб – и не мог уделить ему много внимания в своих мыслях после случившегося. Но пока судья похоронным тоном бубнил о том, что собираются сделать с Корнелиусом Хикки, Эдвард обнаружил, что сосредотачивается не на наказании, а на человеке, который так давно уже был не с ними. Он вспомнил, что однажды в лагере «Террора» он отвёл Ирвинга в сторону, чтобы задать ему вопрос. - Лейтенант Ирвинг, - тихо начал он. Они стояли между двумя офицерскими палатками, но невозможно было предугадать, кто подслушивает из-за угла. - Помните, когда вы пришли ко мне и заговорили со мной о мистере Хикки? Ирвинг моргнул: - Я… полагаю, что да, но это было давным-давно. - Я понимаю, что это странная просьба, но… я хотел бы знать, если вы готовы поделиться, что подтолкнуло вас подать ту жалобу. Последние несколько дней Эдвард был поглощён собственными мыслями о Хикки, после того как небрежный комментарий предупредил его о факте, что капитан Крозье испытывал особое нежелание доверять помощнику конопатчика. Однако Крозье не сообщил Эдварду никаких подробностей, и теперь Эдвард был в затруднительном положении, пытаясь сложить кусочки мозаики воедино. У него нарастало болезненное ощущение, что между Хикки и капитаном снова возникает конфликт, и он отчаянно пытался определить своё место во всём этом, прежде чем его заставят делать выбор без доказательств. Ему потребовалось так много времени, чтобы понять, что, возможно, Ирвинг всё ещё обладал некоторой проницательностью – и, кроме того, был тем, с кем Эдвард мог поговорить, не вызывая подозрений. Лоб Ирвинга был испачкан грязью, его некогда опрятная борода больше не была подстрижена, но у него всё ещё был тот самый открытый взгляд, к которому привык Эдвард. - Это… на самом деле не имеет значения, - сказал наконец Ирвинг. - Это была мелочь. Ничто по сравнению с тем, с чем мы сталкиваемся сейчас. Эдвард подавил вздох разочарования, раскачиваясь вперёд и назад на ногах. - Я всего лишь пытаюсь понять суть вещей, - сказал он. Ирвинг ответил не сразу. Эдвард посмотрел на него, пытаясь понять выражение, которое принимало его лицо. Было ли это смущением? Неважно. Эдвард нахмурился, чувствуя, что обстановка становится всё сложнее, тогда как он пытался всё прояснить. - Если есть что-то, что сделал мистер Хикки, чему вы хотите, чтобы я засвидетельствовал… - начал Ирвинг, а затем поморщился, как будто выбрал неправильные слова. - То есть, если вы хотите, чтобы я выступил в качестве свидетеля против него как личности, тогда я скажу вам, что грехи, совершённые мистером Хикки, находятся между ним и Богом, и, возможно, я был неправ, сообщив о них капитану. - Он на мгновение закрыл глаза, как будто говорил с огромным усилием. - У меня меньше надежд, чем было тогда, Эдвард. Я говорю это не потому, что сознательно допускаю слабость, а потому, что, думаю, Бог хотел бы, чтобы я сделал всё, что моих силах, чтобы помочь нам выжить, даже если это означает пощадить тех, кто богохульствует. Эдвард посмотрел на измученное лицо Ирвинга и попытался сообразить, какие богохульства мог совершить Хикки, из-за чего он оказался в таком ступоре. В большинстве случаев Ирвинг без колебаний говорил об этом. Так почему же он ходил вокруг да около этой темы, как будто его поймали на лицемерном утверждении? Нервы Эдварда звенели в груди. Не похоже было, что Ирвинг собирался делиться какими-либо полезными сведениями. Что означало, что Эдвард – как всегда – оставлен в одиночестве прояснять положение вещей и своё место в происходящем. Он уже чувствовал, как учащается его пульс, как бы он ни пытался его унять; он изобразил разочарованную улыбку, пытаясь скрыть волнение. - Вы завтра идёте с охотничьим отрядом, верно? - спросил он. Смена темы была явной, но если он правильно понял выражение лица Ирвинга, тот был бы так же рад, как и Эдвард, перестать говорить о Хикки. - Да, - подтвердил Ирвинг. - Я только надеюсь, что мы что-нибудь найдём. Эдвард кивнул. - Я тоже на это надеюсь. И это было ещё одним поводом для беспокойства на вершине горы прочих – проблемы истощающихся ресурсов и поразительного количества миль, которые им осталось преодолеть. Если их охотничьи вылазки не увенчаются успехом, скоро они будут питаться шоколадом и чайными листьями, и Эдвард боялся думать о том, что может случиться после этого. Он поймал себя на том, что начал раскачиваться сильнее, и сделал сознательное усилие, чтобы остановиться. Когда он оторвал взгляд от своих сапог, Ирвинг улыбался ему. - Мы должны надеяться и верить, Эдвард, - сказал Ирвинг. - Всё, что мы можем сделать, так это постараться изо всех сил. На мгновение, когда луч слабого арктического солнца упал на лицо Ирвинга, он выглядел почти блаженным. Эдвард как будто смотрел на картину святого: неряшливого и грязного, и словно бы едва заметные следы мягкой кисти художника обозначали мазком места, где шея Ирвинга скрывалась за воротником его грубой форменной куртки. Он не улыбался, но свет в его глазах делал выражение его лица самым обнадёживающим, что Эдвард видел за последние недели. На следующий день Ирвинга зарезали. Эдвард заставил себя не думать о том, что было после. Он вернулся в настоящее как раз вовремя, чтобы услышать, как судья назвал имя Джона Ирвинга. Слова небрежно сорвались с его губ: ещё один камень в куче грехов, совершённых Хикки. Разве Джон Ирвинг не представляет из себя большего, чем это? - подумал Эдвард. Сияя в слабом свете, его глаза сосредоточились на какой-то далёкой точке, почти прощая человека, который должен был убить его на следующий день: это был образ Ирвинга, который Эдвард навсегда сохранит. Разве это не было важным? Сделать его чем-то большим, чем имя на бумаге, чем жертвой убийства, совершенного безумцем? Молоток судьи опустился на кафедру, и Эдвард почувствовал, как у него заныло в груди. В глазах защипало от первых уколов слёз. Он не мог перестать прокручивать этот момент в своей голове: свет, и пыль на лице Ирвинга, и то, что он сказал прямо перед тем, как повернуться и уйти от Эдварда навсегда. Всё, что мы можем сделать, так это постараться изо всех сил. А Эдвард старался, не так ли? Эдвард сделал всё, что мог. Он снова и снова делал неправильный выбор, и он подвёл своего капитана, и он бросил Томаса, но всё это время он боролся с природой, болезнью, чудовищем и кровавым истощением, чтобы сделать всё возможное. Джон Ирвинг не простил Хикки. Но он по-своему простил Эдварду то, что должно было произойти, простил его задолго до того, как он смог простить себя. Он дал Эдварду слова, необходимые для выздоровления, даже не подозревая, что они вообще понадобятся. Эдвард протянул руку и накрыл руку Томаса своей. Через некоторое время Томас повернул руку ладонью вверх, переплетая пальцы между пальцами Эдварда. Всё будет хорошо, подумал Эдвард. Когда-нибудь, несмотря ни на что, у нас будет всё в порядке. *** Они вернулись к Эдварду после вынесения приговора, потому что им больше некуда было идти. Он снял эти комнаты в спешке по возвращении в Лондон, потому что его старые уже сдали, и хотя они были дорогими – а потому чистыми и красивыми – в них не было уюта. Однако Томас подчёркнуто не упомянул о своём жилище, и Эдвард в их путешествии наткнулся на одну или две подсказки, что у Томаса может быть не самая счастливая домашняя жизнь, поэтому они направились к Эдварду. Они даже не думали о том, чтобы разойтись каждый к себе. Почему-то сейчас такой возможности не было. Как только Эдвард помог Томасу подняться по лестнице и удобно усадил его на диван, то широко раздвинул шторы и пошёл готовить чай. Он смог занять себя этим в течение некоторого времени. Хотя его семья была состоятельной, и он обычно занимал должности на кораблях, где для него готовили чай другие, мастерство, конечно, не покинуло его. Как только чай был налит, Эдвард передал ему блюдце и чашку Томаса, и взял свою собственную, устроившись в кресле напротив дивана. Фарфор, который Эдвард достал из шкафа, был хорош; Эдвард наблюдал, как Томас провёл пальцем по краю блюдца, где оно было обрамлено золотом. - Я полагаю… теперь всё, наконец, закончилось, - сказал Эдвард и увидел, как уголки рта Томаса изогнулись в улыбке. - Какая прекрасная завершающая точка в нашем путешествии, - пошутил Томас. - Повешение. Он сделал глоток чая, с одобрением хмыкнул, а затем поставил чашку на столик и свободной рукой убрал с глаз прядь волос. Эдвард поймал себя на том, что наблюдает за движениями, как будто происходит какая-то сложная операция, которую ему нужно понять. Когда глаза Томаса снова встретились с его собственными, он покраснел. - Однако всё было не так уж плохо, не так ли? - справился Эдвард, услышав нервозность в собственном голосе, хотя Томас этого не заметил. Ему нужно сменить тему – нужно было направить тему, скорее, на что-то, что отвлекало бы его от лица Томаса, поведения Томаса и рук Томаса. - Конечно, - признал Томас. - Всё было не так уж плохо. Если выбросить весь прошлый год, большую часть времени было вполне неплохо. Эдвард рассмеялся и сделал глоток чая. Он был слишком горячим и обжигал ему нёбо. Он старался не скорчить гримасу. - Были игры в мяч, - отметил он. Томас недовольно хмыкнул. - Да, они были довольно… спортивными. Эдвард поднял брови. - Не любитель этого дела? - Я никогда не был любителем состязаний, - сказал Томас, что прозвучало явной неправдой; он был сделан сплошь из острых граней и одержимости совершенством. Но Эдвард не стал перебивать, и Томас добавил: - И не было лучшего способа намочить и испортить всю одежду. - Но разве ты не нёс ответственность только за капитанский гардероб? - Ответственность – это слишком широкое слово, - улыбнулся Томас. - Кроме того, мы, вестовые, часто работали вместе. Если бы Гибсон тонул бы под лавиной стирки, что ж, я бы подошёл и протянул руку помощи. Он бы сделал то же самое для меня. Но он был не обязан это делать – так и читалось без слов, и Эдвард увидел в глазах Томаса яростную гордость, которую он питал к своей работе. - Я уверен, ты был самым великолепным вестовым из всех, - сказал Эдвард, пытаясь поддержать хорошее настроение, и был сбит с толку, когда выражение лица Томаса померкло. - Верно, - пробормотал Томас. - Эй, - Эдвард поставил свой чай в сторону и наклонился вперёд, упираясь локтями в колени.- Что в этом плохого? У тебя была одна из самых важных должностей на «Терроре». Никто не смог бы справляться лучше. Томас нахмурился. Он стоял спиной к окну, и из-за этого его лицо было в тени, так что, когда он наклонил подбородок, Эдвард даже не мог видеть бледные зелёно-серые радужки его глаз. Он был весь в тени, и волосы падали на лицо. - Да ладно, - подстегнул Эдвард. - Быть капитанским стюардом – уважаемая работа. Я не позволю тебе стыдиться этого. Томас фыркнул. - Меня не беспокоит, что я капитанский вестовой, Эдвард. Это была работа, которую я умел делать. Лейтенантские обязанности мне не так уж легко давались. - Что ты имеешь в виду? Когда Томас наконец поднял глаза, уверенность, сиявшая на его лице мгновение назад, исчезла, сменившись почти гневно стиснутой челюстью. - Я никогда не соответствовал требованиям, - сказал он. - Капитан Крозье дал мне эту работу, потому что он верил в меня, а что я дал ему взамен? Я бездельничал месяц или два, ничего особенно не делая, а потом рухнул в кровать и стал гнить. - Вряд ли это твоя вина… - начал Эдвард, но Томас не закончил. - Во-первых, он не должен был давать мне это повышение. У меня сейчас его нет, да и не должно быть, - он развёл ладони. - Не много хорошего я сделал во время нападения этого существа. Люди истекали кровью и умирали вокруг меня, и я не мог ни одного из них доставить в безопасное место или даже вовремя найти капитана, чтобы спросить у него приказов. Господи, я, конечно, не остановил мятеж… Он оборвал себя прежде, чем успел Эдвард. Его рука вцепилась в подлокотник дивана, ногти впились в ткань. Эдвард практически видел, как он собирает воедино части только что разрушенной стены, вновь натягивая маску вежливого, расторопного вестового, чтобы спрятаться за нею. Ну, чёрт возьми, я ему не позволю, подумал Эдвард. - Никто не остановил этот мятеж, Томас, даже капитан, - сказал он. Томас покачал головой. - Я мог хотя бы помочь. - Мы все бегали вокруг, как куры с отрубленными головами, - Эдвард произнёс это медленно, но настойчиво. - У меня на прицеле был сержант Тозер, и я всё же умудрился получить удар по голове и упустить его. Тогда всем пришлось несладко, Томас, и ты, конечно, не должен испытывать никакой вины за то, что случилось. Томас тяжело вздохнул. Эдвард мог видеть, как напряжение отпускает его плечи. Хорошо, подумал он, я наконец-то попал в цель. - Когда я подумал, что капитан Крозье бросил меня, - тихо признался Томас, - я подумал, что это из-за того, что… я был недостаточно хорош. Как лейтенант, я имею в виду. - Но он не бросал тебя, - сказал Эдвард, и на этот раз ему даже удалось подавить боль, которые вызывали эти слова. - И я могу поклясться тебе, никто не считал, что ты не справляешься с должностью. Чёрт, Томас, я думал, что ты справляешься лучше меня, как только тебя повысили. Томас даже посмеялся над этим. - Что? Ты был правой рукой капитана. - Фицджеймс был правой рукой Крозье, Том, я никогда не приближался к нему. Он даже не держал меня в курсе о своих решениях в половине случаев. И теперь, наконец, в воздухе снова витало какое-то веселье, близость между ними двумя, поскольку они нашли способ обсуждать прошлое не с ужасом и стыдом, а с юмором, основанном на фактах. Произошло ужасное, но теперь оно было позади. И теперь они были вместе. Едва подумав, Эдвард наклонился вперёд, схватил Томаса за шею и поцеловал. В ответе не было колебаний. Томас ответил на поцелуй, как только губы Эдварда встретились с его губами, казалось, он как-то ожидал этого, словно знал Эдварда лучше, чем себя, но ждал, пока тот примет собственное решение. И, боже, Эдварду было приятно, что кто-то наконец дождался его. Наконец позволил ему сделать собственные выводы до того, как решение будет принято вместо того, чтобы идти вперёд без него и оставлять его барахтаться в пыли. Он ещё напористее поцеловал Томаса, запустив пальцы в его волосы. Томас издал слабый гортанный звук, и Эдвард почувствовал, что почти уплывает. Теперь он мог себе это представить: место, очень далёкое от этих комнат. Дом для них двоих. Мысли его слишком быстро неслись вперёд, в будущее, как это часто случалось, но на этот раз он не представлял себе бедствия или катастрофы, маячащих на горизонте. Будущее выглядело простым, маленьким и милым. *** Осталось всего двадцать или тридцать человек. Эдвард не знал наверняка, теперь он едва мог держать глаза открытыми, пока они блуждали по камням. По крайней мере, груз, который он нёс, был лёгким. Они уже бросили всё, что могли, чтобы продолжать идти, потому что каждый знал, что если он упадёт, то останется позади. Единственным исключением из правил был капитан Фицджеймс, чей тонкий стон слышался из последних уцелевших саней и проносился над головами людей. Они не смогли достаточно сильно сопротивляться власти, чтобы оставить Фицджеймса, даже несмотря на то, что он несколько дней был без чувств. Эдвард поручил людям ставить палатки, как только у них откажут ноги. Они не будут тратить усилия, необходимые для поиска места; они разбили лагерь там, где в конце концов остановилось большинство. Он не упомянул, что лагерь должен быть долгосрочным, но люди знали. Конечно, знали. Теперь он и сам чувствовал себя нехорошо: хуже, чем в лагере «Террор», когда мозговой туман казался таким же продуктом его стресса, как и болезни. Теперь он чувствовал тяжесть в костях и мышцах, одолевавшую его, когда он с усилием делал каждый шаг. Он задавался вопросом, была ли причиной испорченная провизия, или цинга, или свинец, который добирался до него сейчас. Он задавался вопросом, имеет ли это вообще значение. Всё, что он мог слышать – это хруст шагов других людей. Он поставил себя во главе отряда, чтобы хоть символически обозначить свою руководящую роль. Это была фальшь, конечно. Все здесь знали, что он больше не главный, не был им с тех пор, как Левесконт бросил ему вызов из-за спасения капитана Крозье. Но Левесконт теперь был болен, как и все они, и отступил в хвост. Но не Эдвард. Он заставил себя остаться во главе, потому что его лидерство, каким бы фальшивым оно ни было, было единственным, что он мог отдать. Однако он скоро упадёт. Он скоро упадёт, и он знал это. Это была та часть, где холодные камни вонзятся в каждый уголок его тела, и он поймёт, что наконец-то безвозвратно подвёл всех. Вместо этого он услышал шум. Это был не крик – пока нет. Это был слабый, почти человеческий звук на ветру. Как крик, пронёсшийся на большом расстоянии, из которого вырваны все слова. Это исходило не от Фицджеймса, который впал в один из периодов молчания от истощения после долгого приступа стенаний. Эдвард с усилием приподнял голову на дрожащей шее. Он попытался осмотреться вокруг себя. При этом он продолжал идти вперёд, потому что, если он остановится сейчас, он никогда больше не сделает и шага. Должно быть, это лагерь Хикки. Мятежники, наконец, добирались до них. Но почему? Возможно, чтобы съесть нас, подумал Эдвард и пошарил на груди в поисках ремня своего мушкета, только чтобы обнаружить, что он бросил его много миль назад, чтобы избавиться от лишнего веса. Если они падали вот так, то он ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Мятежники определённо выглядели намного здоровее их. Они легко карабкались по камням, и их мундиры были чистыми, почти такими же опрятными, как будто они только что сошли с кораблей… Шок нарастал в груди Эдварда, когда он, пошатываясь, шёл вперёд, быстро моргая, словно пытаясь прочистить глаза от какого-то препятствия. Впереди на камнях стояли люди. Мужчины, одетые в мундиры Королевского флота, мужчины, которых Эдвард Литтл не знал, которых не было с ними в ледяной западне в течение трёх лет. Он вскинул руку, закричал: - Мы здесь! Он ожидал, что от такого усилия свалится замертво на камни. Вместо этого он бодрствовал и шатко шагал, пока люди не бросились к нему. Они собрались вокруг него и сунули ему в руки еду, усадили, укутали в одеяло. Это было похоже на сон, продолжал он думать. Он ущипнул себя, но так и не проснулся.