Песчаная буря носит твоё имя

      Скарамучча стоит на краю.       Вершина склона, кажется, касается грани между небом и землёй. Там на линии заката облака легки, как вата, и камни трогает вода, отражает на поверхности своих солёных — точно слёзы Богов, скорбящих по хрупкому миру, который загноили люди — первые звёзды.       Боги скорбят по хрупкому миру, по нежному остатку мягкой стороны души в людях, и никто не скорбит по тем, кто не имел даже частицы этого. Должно быть, по нему тоже никто никогда не будет скорбеть, когда он уйдёт из жизни? Даже ветер, согревающий его тёплым воздухом, шутливо возмущаясь за отсутствие куртки. Боги не скорбят по таким, как он. Даже люди, являясь последними мразями, не скорбят по таким, как он. Скорбеть по нему дано лишь ему — нынешнему Скарамучче, погрязшему в собственной ненависти ко всему своему окружению, к матери, к лжедрузьям. А ещё — в разочаровании к вере. К этим самым Богам, Вселенной, Духам предков и всем Высшим силам.       Он искренне ненавидит весь этот ад.       Ад — потому что этот мир по-другому назвать язык не поворачивается. А он у него достаточно длинный, острый, режет слух своим красноречием и распространяет токсин в больших концентрациях с углекислым газом.       Тихие шаги, раздавшиеся со стороны, заставляют его вздрогнуть и оторваться от глубоких раздумий. Протянутый стакан зелёного чая, кажется, вторая лучшая вещь за сегодняшний день. Первая же — присутствие человека, который, вообще-то, заслуживает себе в компанию кого-то получше Скарамуччи. Мир несправедлив. Брюнет опускает глаза на свои руки — они мелко дрожат от ощутимой разницы между тёплой керамической поверхностью и холодными кривыми пальцами. Взгляд устремляется на знакомые глаза, смотрящие на него с сочувствием, и ему снова хочется прыгнуть с обрыва.       Пожалуйста, можно ему просто прыгнуть с обрыва?       Но Кадзуха не должен стать свидетелем его смерти. Этот парень не заслуживает такого ужасного зрелища, такой позорной картины, покрытой грязной чёрной краской поверх чистого белого холста. Скарамучча чувствует себя черновиком, первым неудачным экспериментом в творении гения.       Кадзуха же — случайный путник, ценящий искусство.       Он знает, что Каэдэхара, являясь той самой золотой единицей среди творческих людей, не должен смотреть на нечто в виде него. Его глаза не заслуживают такого. Не заслуживают, но он всё равно стоит, блестит своими огненными янтарями, смотрит на то, как последние лучи апрельского заката золотистым светом освещают чужую бледную кожу. Залипает. Если бы Скарамучча знал, до чего доведёт эта доброта Каэдэхары, он предпочёл бы умереть ещё в тот день, когда они впервые заговорили.       Райдэн чувствует этот пристальный взгляд, обжигающий его тонкую кожу горячим потоком воздуха, прямо как рассеивание огня вокруг него, бесконечный вихрь, наносящий критический урон в самую уязвимую часть врага. Он хочет знать что же крутится в голове у этого парня.       — Можно мне прикоснуться к тебе?       Сердце пропускает удар. Он даже не успевает удивиться тому факту, что оно всё ещё есть, бьётся в груди, гонит и гонит, как скоростной поезд, под который он добровольно готов лечь на рельсы. Желательно сейчас. Однако, Скарамучча отшатывается от Кадзухи, как от огня, просто на автомате из-за этих слов, смотрит на него с широко распахнутыми глазами, отзеркаливает шок, которые плещутся в янтарных радужках. Кажется, Каэдэхара и сам растерялся от своих слов. Хочется прыгнуть с обрыва. Теперь двоим.

Год назад

      — Сказитель.       Скарамучча поднимает голову и вспоминает, что он, вообще-то, так и не притронулся к своему обеду. Еда — последнее, о чём он думал сегодня. Люди, сидящие с ним за одним обеденным столом, не обращали внимания на молчаливого парня и бурно что-то обсуждали. До этого момента. Теперь, все взгляды были направлены на него, сбивая с толку.       Мона, обратившаяся к нему, вздохнула.       — Ты идёшь?       Скарамучча отодвигает от себя пустую чашку кофе и нетронутую тарелку с едой.       — Куда?       Сетос хохотнул, вилкой потянувшись к кусочку помидора на его тарелке. Наглец.       — Ты вообще нас не слушал? О чём ты так думаешь?       — Ни о чём. Так куда?       — Посвящение в эти выходные, — цокнула брюнетка, — Тебе, конечно, такое не интересно, но на этот раз мы организаторы, так что будет хорошо, если все покажемся там хотя бы в начале.       «Будет хорошо, если покажем как мы сильно отличаемся от них своим статусом» — перефразировал её слова в голове парень, прекрасно понимая, что это будет куда правдивее звучать из её уст. Мона была меркантильной до ужаса, к тому же высокомерной, как и все, кто сидит за этим столом, включая того же Скарамуччу, и если бы не положение семьи Райдэн, то он уверен — Мона была бы последним человеком на земле, которая пригласит Сказителя на эту убогую вечеринку.       — Верно, не интересно, — хмыкает брюнет, скрестив руки перед собой, — смотреть как все будут под конец блевать друг на друга, знаешь ли, не так уж и весело.       — Но ты же хочешь посидеть, выпить, поглазеть на то, как другие будут позориться.       — Это ты хочешь, — Скарамучча хмурится, смотря на соседа.       — Верно, я хочу, чтобы мы повеселились, — кивнул Сетос, — к тому же, что ты будешь ещё делать в выходные?       Сказитель шумно выдохнул.       — Я не пойду. Не пойду, мне там абсолютно нечего делать.       Ему там абсолютно нечего делать, потому что огромные вечеринки — это головная боль, будто по нему проехали танком, и много людей. Нет, он не боялся большого количества людей, его просто тошнило от запаха пота вперемешку с алкоголем, от духоты и противного смеха. Он видел пьяными людей из их компании. Чего одна Мона стоит, которая становится чересчур приставучей и наглой. Она и без этого была чрезмерно раздражающей своим поднятым подбородком. Дело не в росте. Почти.       Ему там абсолютно нечего делать, но каким-то волшебным образом он сидит в машине с Сетосом, который смог вытащить его из дома. Теперь они едут в эту злосчастную вечеринку в каком-то арендованном клубе. Если и клуб окажется убогим, о нет, он там не задержится, ни за что.       В сердце города, где свет фонарей сливается с тенью, располагался неприметный клуб, который, казалось, был создан не для веселья, а для испытаний. Его название, выведенное небрежной рукой на облупленной вывеске, обещало «Ночь Рая», но на деле это место больше напоминало заброшенный склад, где когда-то хранили мечты, а теперь лишь пылились воспоминания о былом.       Вход в клуб был обрамлён ржавыми металлическими конструкциями, которые скрипели под тяжестью времени. Двери, обитые кожей, открывались с противным скрипом, словно протестуя против того, что их пересекали. Внутри царила атмосфера, пропитанная духотой и затхлостью, как будто воздух здесь не обновлялся с тех пор, как клуб открыл свои двери. Стены, обшарпанные и покрытые граффити, шептали о потерянных надеждах, а тусклые огни лишь подчеркивали мрак, окутывающий это заведение.       Скарамучча вошёл в клуб с неохотой. Он чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег, среди толпы, которая, казалось, сливалась в единое целое — пьяные крики, смех, который больше напоминал истерический хохот, и запах пота, смешанного с дешевым алкоголем. Каждый шаг по липкому полу вызывал у него отвращение, словно он ступал по грязной тряпке, пропитанной чужими грехами.       На сцене, освещённой лишь одним мигающим прожектором, группа студентов, одетых в яркие костюмы, пыталась создать иллюзию праздника. Но их радость была фальшивой, как пластиковые цветы, которые не могли скрыть запустение вокруг. Скарамучча смотрел на них с недоумением, его тонкая сложная душа протестовала против этого безумия. Он не хотел быть частью этой комедии, где смех звучал как крик, а танцы напоминали борьбу за выживание.       В углу, за столом, сидели старшие студенты, их лица были искажены ухмылками, а глаза блестели от безумия. Они наблюдали за новичками, как хищники за своей добычей, готовые разорвать на части тех, кто осмелится нарушить их правила. В этой иерархии они с Сетосом и Моной были лишь переходящим мостом — не новички, но и не старшие по авторитету. Грёбанные второкурсники, которые просто выполняют организаторскую часть студенческой жизни колледжа. Скарамучча чувствовал, как холодный пот стекает по его спине, и понимал, что это не место для него.       Скарамучча распахивает глаза, когда на его плечо ложится чужая рука, оставляя за собой щекочущий, но противный след. Он резко откидывает её, словно отталкивает муху. Перед ним стоит какой-то пьяный тип — просто безымянный призрак, затерянный в этом душном клубе. Музыка гремит так, что слова мужчины теряются в её глухом гуле, но Райдэн-младший даже не хочет прислушиваться. Ему противно.       — Отъебись, дед, — вырывается у него.       Мужчина замер, словно его поразила молния. Не каждый день встречает молодежь, которая так нагло обращается с теми, кто старше.       «Какой ещё дед?» — читается в его глазах, полных недоумения.       Скарамучча оглядывается, но среди танцующих тел не видит Сетоса и злится ещё больше. Он сам вытащил его из дома, а тот, как только увидел первую юбку, исчез в толпе. Ублюдок.       Мысленно насылая на него проклятия, Скарамучча встает с места, чувствуя, как голова гудит, а ноги, словно на автопилоте, тащат его к выходу. Он надеется найти Сетоса хотя бы в курилке. Не мог же этот идиот оставить его одного, обещая ночевку.       Западную часть района Ясиро окрыляют хрупкие ночные бабочки, наполняют звон заржавевших цепей взмахом крыльев, к которым прикованы два блестящих аметиста, и ему на миг кажется, что он снова может слышать отвратительный шум оживлённых улиц. Раздражение — тоже электрическая бабочка, щекочущая своими крылышками нервные точки в позвоночнике. Эти бабочки заполняли его дом, приземлялись на изящной ладони, дразня и говоря: «ну же, сделай что-нибудь, я у тебя в руках».       Скарамучче сломать бы их фиолетовые крылья, оторвать от туловища, чтобы больше не летали, не нервировали, не беспокоили зря, но нет, он коллекционирует одну бабочку за другой, оставляет их у себя внутри, впитывает всё, как губка. Каждая кристальная бабочка — тревога. У него их с каждым днём всё больше и больше.       Сетоса нет в курилке. Скарамучча шарит карманы джинс в поиске сотового и не может нащупать то, что нужно. Ноги ватные, его тошнит и раздражает всё, что движется — стоп, ничего не движется, это у него кружится голова. Высовываясь из позы эмбриона, он замечает приближающегося человека.       — Твою мать, чувак, — старается звучать не слишком жалко, но его голос так охрип, что лучше бы ему не разговаривать.       Сильные мужские руки хватают его плечи, больно сжимая, заставляя расширить глаза и поднять голову, хотя секунду назад ему казалось, что он не может даже сдвинуться. Не Сетос.       Противный мужчина, который подсел к нему в клубе, выглядит куда хуже при слабом освещении. На его кривом лице шрамы, мерзкий блеск в расширенных зрачках, обрамлённых тёмной, как бездна, радужкой вокруг и запах. От него несет вонючим дешёвым одеколоном. Знакомым. Сказителю хочется выблевать всё содержимое желудка. Он даже забывает о сильной боли в плечах, потому что запах поражает его лёгкие, закрывает доступ к способности вдохнуть воздух.       Голоса — несколько знакомых людей, что он прежде где-то встречал — раздаются за спиной, после чего мужчина толкает Райдэна к ним.       А потом он чувствует, как грубые пальцы подглаживают его плечи через рубашку. Кажется, его тело превратилось в камень, когда до него дошла вся критичность ситуации, в которую он попал.       Нет.       Заметив панику в расширенных аметистах, Дотторе самодовольно улыбается в двух метрах от него, и Скарамучча резко дёргается от чужих рук его подчинённых. Ему казалось, что он достаточно силён для драк в нетрезвом состоянии. Он никогда в жизни не подумал бы, что когда-нибудь окажется зажат в таком смысле в тёмной подворотне.       — Отпусти! — звучит не так злобно, как хотелось.       Его голос так меняется, когда он напуган?       Мерзость, мерзость, мерзость.       Острые края неровной каменной поверхности рассекают кожу щеки, и Скарамучча больно морщится, когда его лицо сильнее придавливают к земле. Казалось, что этот ублюдок — Махиро, Маширо, Мафиро или как там его звали — сломает плечо, стараясь обездвижить руки. В голове крутятся миллионы вопросов, с языка срываются угрозы, с каждым разом звуча менее убедительно.       Какой он жалкий сейчас, чёрт подери.       Ему казалось, что сейчас из него вылезет весь выпитый алкоголь, будь он неладен, и все его внутренности за компанию. В горле стоит тяжёлый ком, который вот-вот точно наружу вылезет, но он лишь вздыхает, пока страх захватывает всё его тело.       Боялся?       Сказитель?       Если бы ему кто-то сказал подобное чуть ранее, он бы громко на это посмеялся, но сейчас же ему совсем не до смеха.       Не хочу.       Каждое прикосновение чужих рук обжигает его, словно раскалённые угли, оставляя на коже невидимые, но невыносимо болезненные следы. Скарамучча знает, что эти фантомные ожоги будут преследовать его долго, мучительно, как тени, которые не покинут его даже в самые безмятежные моменты. Они будут являться в его самых страшных кошмарах, которые и без того частые гости в его царстве грёз.       В этот момент его тело словно окутано параличом: он не может пошевелиться, голос пропал, а здравый смысл, как предатель, первым покинул его. Он чувствует, как по щекам скатываются влажные слёзы, оставляя за собой следы, которые он не в силах сдержать. Чёрт, как же это омерзительно — осознавать свою слабость, свою беспомощность перед лицом этого безумия.       Беспомощность перед человеком, который с лёгкостью снял с него нижнюю часть одежды, перед неизбежной жестокостью судьбы, которая оставила ему огромный шрам в его дальнейшей жизни.       Он настолько беспомощен в такой ситуации?       Омерзительно.       Скарамучча больше не может задаваться вопросами как так получилось, что среди миллионы людей в этом городе именно он стал куклой для чужих утех. Знает, что это всё не поможет. Он всхлипывает.       — Не надо, — произнес он, и в этом слове звучала глупая попытка остановить то, что уже было не в его силах изменить.       Взгляд его метнулся к единственному знакомому лицу в этой бездне страха и унижения. Даже смешно было осознавать, что он надеялся на милосердие от такого ублюдка, как Дотторе.       — Если кукла выходит из строя — её просто меняют на другую.       Сердце ушло в пятки, когда он увидел телефон, направленный прямо на него.       Камера была установлена так, что каждый его мучительный момент запечатлевался в мельчайших деталях.       Дотторе, словно бездушный наблюдатель, фиксировал на видео, как его жертва страдает, наслаждаясь каждым мгновением этого унижения. В глазах его не было ни капли сострадания — только холодный интерес, как у ученого, изучающего редкий и ужасный эксперимент. Каждый щелчок затвора, каждое движение камеры лишь усиливало ощущение безысходности, и он понимал, что это видео станет свидетельством его унижения, запечатленное навсегда.       — Страшно? — хмыкает доктор, наклонив голову. — Разве есть о чём переживать? Ты же свалил от нас ради члена этого белого кошака из Аару. Не смотря на такое омерзительное предательство, я решил великодушно позаботиться о том, чтобы смягчить тебе наказание. Не бойся, Сказитель, ты перестанешь ощущать дискомфорт через пару минут и будет даже лучше, чем если бы тебя драл этот уёбок Кадзуха. Препарат сработает быстро.       Мозг не может справиться с большим количеством нахлынувших эмоции. Следующие действия мужчины за спиной, заставившие мир Сказителя перевернуться с ног на голову и окончательно окунуться в тёмную бездну, стирают остатки веры и надежды на спасение. Маленькие частицы его расшатанного мозга крошатся, а единственное, что у него остаётся от прошлого — остатки впечатлений, привкус кошмара и собственной крови.       В желудке неприятно крутит спиралью, тошнота подкатывает к горлу, Скарамучче хочется отрезать себе руки от локтей, чтобы избавиться от жидких следов. Чужая сперма — «грязь, инфекция, болезни, мерзость, мерзость, мерзость». Он хочет зажать нос, чтобы не чувствовать этот специфический запах, но руки всё ещё испачканы, и Сказитель жмурится, надеясь, что этот кошмар поскорее закончится. Сзади слышатся вздохи и прерывистое дыхание.       Почему это не может быть просто плохим сном?       Неделю назад он был уверен, что его моральная выдержка легко справится даже с войной Архонтов, если бы они решили устроить её на земле, не зря же он столько лет жил со своей матерью. Сейчас же, ощущая на себе пристальный взгляд этого животного, он подумал о том, что никогда не будет готов к чему-то настолько унизительному и страшному. Он такой грязный.       — Думаешь, стоит его оставлять так?       — Не волнуйся, — отмахнулся Дотторе, слишком хорошо зная мальчишку. — Он не захочет, чтобы такая история повторилась с кем-нибудь из близких, ведь если подумать — его дружок же тоже заднепроходной.       Кадзуха.       Нет, он не тронет приближённого Крайдепринца, если Скарамучча не упомянет Дотторе и всё это превратится в межрайонный конфликт группировок.       Райдэн не относится к ребятам из Аару, но Кадзуха не оставит этот поступок на самотёк, не забудет, не простит. Как и любой гордый парень, он пойдёт войной на этих ублюдков, и всё перерастёт в огромные разборки. Что самое ужасное — каждый из их участников будет знать что случилось со Сказителем. Он уже опустился ниже некуда.       Грязный, жалкий, омерзительный. Вместе с этим ещё и сломленный. Скарамучча не может сдвинуться, способный лишь мелко дрожать на холодной земле с закрытыми глазами и желанием больше не проснуться. Ему хочется умереть. Лучше бы его убили сразу в этот вечер.

Год спустя

      — Можно мне прикоснуться к тебе?       Скарамучча, услышав этот вопрос, ощущает, как в его груди разгорается микс из боли и гнева. Вопрос, произнесённый с такой осторожностью, словно он — хрупкое стекло, заставляет его сердце сжиматься. Кадзуха — его прекраснейший человек на земле — с мягким, но настойчивым взглядом, всегда относился к нему с бережностью, как будто боялся, что любое неосторожное движение может разбить Райдэна на мелкие осколки.       Скарамучча понимает, что, возможно, Кадзуха прав, но гордость не позволяет ему признать свою уязвимость. Быть настолько искренним в своих чувствах и смириться со слабостью кажется каким-то концом света. Даже в моменты, когда он жаждет близости, Сказитель всё равно не может сказать об этом — что с ним всё в порядке, если это Каэдэхара, тем более, после года совместной терапии у госпожи Кусанали — как будто это единственный способ сохранить свою гордость.       Эта забота, исходящая от Кадзухи, кажется ему одновременно нежной и мучительной.       Скарамучча не может понять, почему такой человек не отвернулся от него, несмотря на его запятнанную репутацию, ужасное проявление любви и — стоит признать — невыносимый характер.       В мире, где изнасилованные часто становятся жертвами осуждения, Каэдэхара остаётся с ним рядом, не позволяя тени стыда затмить их связь. Он терпелив, невероятно терпелив, и его присутствие — это как тихий маяк в бурном море, который всегда готов поддержать, даже когда Скарамучча сам пытается отстраниться, считая себя недостойным такой любви.       — Я не стеклянный, — с недовольством произносит он, поворачиваясь к Каэдэхаре, и его голос звучит резко, как будто он пытается оттолкнуть от себя эту нежность. — Хватит, блять, спрашивать такое.       Кадзуха, абсолютно привыкший к защитной реакции парня, пропускает колкость, и с бинтованными пальцами, осторожно обхватывает чужую кисть. От тепла руки чужой холод кожи тает нежностью, а от взгляда огненных янтарей — холодная стена в душе брюнета с треском разбивается на мелкие осколки.       Сказитель, чувствуя, как его сердце колотится в груди, боролся с внутренними демонами.       — Скарамучча.       Образ Тигнари в его воспоминаниях обретает чёткие черты.       — Если я найду то, что может мне помочь его зажать — подай на него в суд. Он должен понести ответственность за то, что случилось с тобой. Это не позволит и другим пострадать от его рук.       Если бы этот кретин тире благородный волонтер не отправил вчера посреди ночи фотографии с подделкой судебных экспертиз и результат анализа спермы, подтверждающий отношение Дотторе к делу об изнасиловании и убийства Нилу Зубаиры четырёхлетней давности, то он вряд ли решился бы поговорить с Кадзухой.       Иль Дотторе погряз в дерьме по уши, когда посягнул на девчонку Радкани. Ибо Крайдепринц никогда не оставит своих людей — а ни для кого не было секретом, что Альбедо ещё в средней школе присвоил себе Сайно, как названного брата — а значит людей Ардрави сотрут в порошок. Минимум — тех, кто связан с Дотторе. Максимум — всех, кто им хоть как-то помогал.       — Можно очистить зону увядания и удалить опухоль.       И ведь действительно добрался до этой опухоли.       Тигнари Гандхарва, да ты везучий безумец.       Раз уже скоро всё перевернётся, то и скрывать виновников в его изнасиловании больше не нужно? Мысли, как тени, кружили вокруг, терзая его сознание. Как же рассказать Кадзухе правду, что мучила его весь год?       Словно в тумане, он искал нужные слова, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Каждый раз, когда он открывал рот, чтобы произнести заветные фразы, непонятно откуда взявшийся страх сжимал его горло, заставляя замолкнуть.       Но в этот момент, когда их взгляды встретились, что-то внутри него сломалось. Он не мог больше терпеть эту преграду между ними.       Скарамучча, словно под действием магии, вдруг почувствовал необходимость в нём. Он освободил руку от теплого хвата Кадзухи, и потянулся к чужому лицу. Пальцы нежно обхватили щеки, и, не раздумывая, брюнет прижал свои губы к губам парня.       Этот поцелуй был не просто выражением чувств и привязанности — он был криком, просьбой о поддержке и мольбой стереть все сомнения, разрубить всех демонов, что терзали Скарамуччу изнутри.       Кадзуха, как и всегда в такие моменты, делал это. Мягко скользя языком между губ, углубляя поцелуй и одаривая чувством защищённости, он спасал Сказителя от его же терзании. Мир вокруг них исчезает, оставаясь лишь в этом мгновении, где их губы соприкасаются, как два потерянных корабля, нашедших друг друга в бурном море.       Руки Скарамуччи дрожали, когда скользнули от щек к ушам Каэдэхары. Чувствуя объятия на своей талии, парень оторвался от губ и соприкоснулся лбами. В пальцах скользнула серьга. Та самая, которую они вместе выбирали для Кадзухи в прошлом месяце.       Он закрыл его уши, словно пытаясь оградить Каэдэхару от всего, что могло бы причинить боль. Скарамучча итак ему с собой в комплект принёс достаточно за все полтора года их отношений. Как жаль, что правда может быть только такой.       Взгляд его был полон тревоги, и брюнет произнес:       — Это были они, — голос звучит тихо, как шёпот ветра.       Они — Кадзуха знает давно, потому что с самого начала подозревал, даже если Скарамучча врал, врал, врал, что не знал своих насильников.       И добавил ещё тише:       — Прости, что не мог сказать.       Естественно, как бы Скара не закрывал ему уши, великолепный слух Каэдэхары разобрал все слова. Он перестал пытаться их блокировать — не было смысла изначально. Пальцы опустились к футболке и сжали ткань в районе груди.       Не молчи, не молчи, не молчи.       — Кадзуха.       Рука на талии скользнула вверх по спине, и, успокаивающе разглаживая тёмные волосы на затылке, прижала чужое лицо — выражение которого было такое же, как у смертников перед эшафотом — к тёплой шее. В этом нежном прикосновении он находит утешение.       Кадзуха прячет его в своих объятиях от всего мира — внешнего и внутреннего, и в этот момент страхи начинают рассеиваться, словно туман под лучами восходящего солнца. Каэдэхара был рядом, и это придавало ему сил.       Скара, вдыхая успокаивающий аромат тела родного, прикрывает глаза, ощущая, как груз, что он носил один весь год, наконец, спал с плеч. Уверенность и спокойствие становятся для Скарамуччи маяком в бурном море эмоций.       Каэдэхара, смотрящий вдаль, словно в поисках чего-то недосягаемого, обретает в своем взгляде нотки стали. На дне янтаря плещется жажда сокрушить, вонзить острым клинком в самые чувствительные и слабые места тех ублюдков, что посмели сотворить подобное с его человеком.       — У них есть видео, — прозвучало где-то в районе ключиц, — они грозились сотворить с тобой тоже самое.       Как охотничий пес, получивший приказ выйти на след, он ощущает тонкую ниточку, ведущую к правде, что давно терзала его. Внутренний зверь Кадзухи, что скрыт для глаз аметистов, скалит злобно зубы, вот-вот готовясь зарычать.       А затем:       — Дотторе снимал на их телефон.       Фас.

***

      В шесть часов вечера Кадзуха вытаскивает первые сигареты за последние три месяца. Он никогда не был одержим ими и курил только в рандомные дерьмовые дни. Это даже не способ снять стресс — будь оно так, Каэдэхара вообще с его окружением мог давно лишиться лёгких — скорее просто желание навредить себе. Редкое, гадкое, не в его стиле, но так же не невозможное. Такое же, как чувство вины — своего рода тоже разъедающее самоуничижение.       Поэтому Скарамучча ненавидит, когда он курит. Он, возможно, догадывается, что сигареты в пальцах его парня появляются в особенно тяжёлые моменты. И курить прямо перед встречей с ним тоже решение такое себе, но тянуть эту резину больше нельзя. Скара итак это делал один всё это время.       Вечер окутал город тёмной вуалью, и дождь, как невидимый художник, рисовал на асфальте блестящие картины. Кадзуха Каэдэхара, промокший до нитки, шагал по лужицам, которые отражали тусклый свет фонарей, словно маленькие зеркала, полные тайн. Его тяжелые грубые ботинки с глухим стуком разрывали тишину, оставляя за собой следы, которые быстро исчезали в мутной воде.       Каждый шаг отдавался в его груди, как напоминание о недавней драке. Ветер шептал свои тайны, и Кадзуха, погружённый в свои мысли, не замечал, как капли воды стекают по его лицу, смешиваясь с потёмками, оставшимися от недавней битвы. Кулаки, разодранные до крови, говорили о том, что он не просто набил морды ублюдкам, а мучал их — как ему кажется, вообще недостаточно — если и не убил ненароком. На одежде, пропитанной дождём, виднелись пятна — чужая кровь, оставшаяся на нём, как печать судьи в приговоре. Он не боялся этого следа. Не после того, как собственными глазами увидел видео с того вечера.       Каэдэхара выглядел так, словно вышел из ада, и теперь, с каждым шагом, приближался к своему собственному. Взгляд его был сосредоточен, а мысли — остры, как лезвие ножа. Он не знал, как Скарамучча отреагирует на его срыв, но это ведь стоило того. Теперь у него есть телефон с доказательством, что Дотторе в тот вечер находился там и совершил тяжелое преступление, но станет ли это толчком для того, чтобы Райдэн решился сам подать на него заявление? Эта неизвестность была полным напряжения, как натянутая струна.       — Кадзуха?..       Скарамучча, открывая дверь в свой светлый дом, выглядит настолько уютно и тепло, что совсем не вяжется с тем, кто отображался в видео двухлетней давности. В этом заслуга огромной работы — самого парня, что невероятно силён морально; профессионализма доктора Кусанали, что помогла пережить ему травму; Кадзухи, который всё время был рядом; и многих других людей, не давших Райдэну закончить свою жизнь на этом. И столько всего понадобилось для этого просто потому что один человек оказался конченным мудилой с задетым эго.       Взгляд аметистов вдруг проясняется, когда он замечает пятна на рубашке парня. Сердце Скарамуччи замирает, и в груди раздается тревожный стук. Паника охватывает его, как холодные пальцы, сжимающие горло. Он хватает Каэдэхару за плечи, словно пытаясь удержать его на грани реальности, и тянет его домой, в безопасное место, где можно забыть о боли и страхах. Это не первый раз, когда он видит Кадзуху после разборок, но каждый раз, когда тот появляется в таком состоянии, всё внутри ёкает от беспокойства. Убедившись, что в животе у блондина нет никаких ран, а кровь, запачкавшая его одежду, не принадлежит ему, брюнет хмурится, но облегчение смешивается с гневом.       Кадзуха перехватывает его кисти и прячет глаза в чужом плече. Из него вырывается усталый вздох.       — Где болит? — спрашивает он, стараясь скрыть тревогу в голосе.       Сердце.       Душа.       Всё. Начиная и заканчивая на Скарамучче.       Но Кадзуха не может так ответить, не сейчас, когда он должен быть решительным и поговорить с ним.       — Скара, — произносит он, и в этом слове звучит вся его уязвимость.       — Что случилось? Тебе очень плохо? — Скарамучча не может скрыть растерянности, его голос дрожит от волнения.       Кадзуха мотает головой, теснее прижимаясь к чужой шее носом.       — Телефон с видео у меня, — отвечает вместо этого Каэдэхара. — Поехали в участок вместе.

***

      На следующий день после визита к участковому Скарамучча узнаёт о задержании целой ОПГ, в которой состоял Дотторе. Одно обвинение за другим звучат из уст Ризли Церберуса, когда он читает ему список статей по отношению к Иль Дотторе.       — Изнасилование несовершеннолетней; убийство малолетнего лица; создание и руководство организованной группой, преступной организацией; групповое изготовление, хранение, сбыт и распространение наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов; хулиганство; ложные показания в суде; сокрытие, соучастие преступления, шантаж. Этому человеку грозит пожизненное в самых суровых условиях, что легче было бы просто казнить его, — хмыкнул мужчина, перебирая бумаги, — вот только в нашем законодательстве нет смертной казни. Будь это в Фонтейне…       — Лично его случай могут передать в Верховный суд, — с легким вздохом произнесла его маленькая помощница, пожимая плечами, словно это было делом обыденным. Затем она обернулась к Скарамучче, её глаза светились уверенной решимостью. — Не волнуйтесь, на этот раз Иль Дотторе будет судить сам Юдекс Нёвиллет. Он никак не сможет избежать наказания.       Он никак не сможет избежать наказания.       Эти слова, произнесенные с такой уверенностью, словно они были заклинанием, оставили в Скарамучче неизгладимый след. На протяжении двух долгих недель он носил в себе давно забытое чувство легкости, словно тяжесть мира наконец-то спала с его плеч. Мысли о справедливости и неизбежности возмездия наполняли его душу надеждой. Однако истинное осознание того, что всё подходит к концу, и что виновные будут наказаны, пришло к нему лишь в тот момент, когда он увидел Тигнари, который, наконец, пришел в себя в палате.       Взгляд Гандхарвы стал для Скарамуччи символом новой надежды и окончательной расплаты. Он словно говорил ему «всё позади» и усталой улыбкой поставил штамп на обещании.       — Ты смог удалить опухоль, — признал Райдэн с довольной усмешкой.       Дотторе и правда опухоль.       — А ты — очистить зону увядания, — просипел парень тихо. — Я думал, что мы остановим одного Дотторе, но благодаря тебе они все будут отвечать. Ты даже не представляешь, как вовремя решился на это.       — Не без твоего вмешательства и помощи Кадзухи.       — Ты мог проигнорировать мои слова и забыть, оставить произошедшее в прошлом. Многие так делают. Теперь же жизни многих были спасены. Спасибо, что не промолчал.       Скарамучча, не привыкший к таким почестям и благодарностям, перевёл взгляд на свой спасительный круг. У Кадзухи взгляд мягкий, родной, обволакивающий теплом и чувством безопасности.       Его хотелось коснуться.