Песчаная буря носит твоё имя

В следующий раз.

      Может звучать, как способ отмахнуться, дабы больше никогда не возвращаться к теме разговора. Чаще всего так люди говорят, когда не желают что-то делать для другого. Для них это сложно, неважно либо неинтересно.       А может быть надеждой или просьбой. Когда хочется повторить встречу, а поводов слишком мало, это «в следующий раз» становится намёком. Всё можно разобрать в контексте и тоне голоса.       На этот же раз фраза звучит в голове без какой-либо конкретики — она возникла без уточнения и определённого тона, когда он обнаружил, что долго шагает по кромешной тьме — словно внезапно возникшая мысль посреди разговора или спонтанное решение. Значение могло быть разное: в следующий раз взять с собой фонарик и карту, чтобы не ходить наугад в непонятную сторону; в следующий раз никуда не ходить и остаться дома. А ещё лучше — выбрать другую дорогу. Может быть, парк в центре города с хорошим освещением или рыночный район, где точно найдутся проводники. Эти места подошли бы для отдыха куда больше старого туннеля.       Под ногами что-то хрустит, заставляя Гандхарву дёрнуться от неожиданности. К счастью, это оказывается всего лишь коробом спичек. Не прогулка, а сплошная череда несмешных приколов, которые он не заказывал.       Парень не успевает даже обрадоваться находке, как замечает: тонкие красные нити, обхватившие бледные пальцы, тянут назад, будто отговаривая от затеи трогать подозрительные спички. Гандхарва всего лишь хочет осветить себе путь огнём, но сознание читает действия нитей как предостережение от чего-то плохого. Как ни странно, они не кажутся препятствием, чтобы сопротивляться им. Приглядевшись, парень понимает: сдерживают его не нити, а чужие рыжие волосы. Длинные, ярко алого оттенка пряди, тянущие в сторону темноты. Тигнари не уверен, что у него есть выбор — туннель имеет только две дороги: в сторону конца со светом и противоположную — куда ему указывают. Разве он не должен идти на свет, чтобы выбраться?       С такими мыслями он шагает вперёд, но рыжие пряди сильнее обвивают его руки, не позволяя двигаться дальше первого шага.       — Отпустите меня! — возмущается Тигнари. — Чего вы прицепились?       Темнота, откуда тянутся волосы, тоже не вызывает доверия. Гандхарва с сомнением разглядывает пряди, после чего вновь поворачивает голову к свету.       — Тебе ещё нельзя.       Мягкий женский голос раздаётся со спины, заставив парня вновь вздрогнуть. В темноте туннеля лица её не видно, но по силуэту Тигнари разбирает невысокую девочку на вид тринадцати, если не меньше. Хрупкие плечи создают впечатление сильной худобы, будто ребёнок не доедает, если и вовсе не болеет. Точный цвет платья не разобрать, но оно точно светлого оттенка.       — Это дорога не для тех, кого ждут, — но по уверенному голосу и внятной речи девочка кажется достаточно взрослой, — в следующий раз, ты сможешь пройти.       — Ты тоже потерялась?       Она отрицательно качает головой, после чего бесшумно шагает назад, разворачиваясь к Гандхарве спиной. Длинные рыжие волосы незнакомки сразу бросаются в глаза.       — Тебе туда, — указывает в сторону, куда парня всё это время тянули за руки.       Тигнари поворачивается на ватных ногах, делает шаг и, ощутив внезапный импульс в голове, замирает. В сознании возникает понимание, что она знакома ему.       — Ты… — резко разворачивается, но на месте, где мгновение назад стоял этот ребёнок, не оказывается никого.       Холод от стен пробивает на мурашки. Гандхарва осмысленным взглядом смотрит на пряди волос, что обвили его руки. Ну конечно. Они не кажутся ему пленительными цепями, нет, скорее спасительной верёвкой, к которой прикрепляют для подстраховки. К тому же, на ощупь оказываются мягкими и шелковистыми.       И пока Тигнари идёт в указанную сторону, с каждым шагом его пустая голова наполняется картинами о знакомых людях: родителях, близких родственниках, друзьях и неприятелях.       Как он мог забыть обо всех этих людях?       Стоя перед дверью в конце тёмного туннеля, Гандхарва делает медленный вдох. Красная линия тянется через щель, но стоит открыть дверь, как она переходит в полупрозрачную тонкую плёнку — длинную, пустую, без каких-либо запечатлённых картин.       Прежде, чем шагнуть за порог, парень вновь опускает взор диоптазов на свои руки. Волосы больше не сжимают их: встряхни — они соскользнут на землю, но делать этого он не спешит. Вместо этого бледные пальцы нежно поглаживают их с какой-то благодарностью, и Тигнари ощущает на спине чужое прикосновение. Холодное, вызывающее мурашки по всему телу.       — Спасибо, что спас его.       И лёгкий толчок сделать этот последний шаг, чтобы пройти через порог.       Дверь за спиной Гандхарвы со скрипом закрывается на долгий срок. Девочка остаётся там, в темноте и одиночестве, а он перестаёт чувствовать этот мороз. Дальше ему приходится идти самостоятельно. На этот раз путеводителя нет, зато есть плёночная лента, ведущая в сторону другого человека.       Смотря на подрагивающие маленькие плечи и печально опущенную голову, Гандхарва не сразу узнаёт его. Сайно, которого он знает — олицетворение эмоциональной сдержанности. Он выглядит так, будто сотворён самым суровым Божеством, что влил в своё творение всё, кроме человеческих чувств, посчитав их ненадобным. Этот же — четырнадцатилетний на вид ребёнок, прячущий глаза за плёночной лентой с запечатлёнными на ней кусочками воспоминаний и беззвучно льющий горькие слёзы. Он сломлен горем от потери близких, привязан этими терзающими душу картинами, тонет в холодном одиночестве.       Тигнари опускается перед ним и хватает его за дрожащие плечи. Сердце становится таким тяжелым, что хочется его вырвать из груди, но вместо этого он пытается вырвать Сайно из лап прошлого — обнимает несмело, ожидая любого исхода.       Радкани на миг замирает. Тишина стоит, как в морге, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гандхарвы и гулким стуком сердца, к которому прижимают мальчика. Он звучит как самая приятная мелодия, действует схоже с успокоительным. Сайно цепляется пальцами за чужую кофту, как утопающий за спасительный круг, жмётся сильнее, пытаясь как можно ближе быть к горячему сердцу. Из его груди вырывается отчаянный всхлип.       — Всё будет хорошо, — шёпотом произносит парень, оставляя на светлой макушке мягкий поцелуй.       Киноплёнка, что укутала мальчишку, спадает с лица, открывая взор большим блестящим рубинам. Сайно поднимает на него живой взгляд, напоминающий ясное солнце в пустынном царстве. Тигнари видит в них щенячью преданность, бесконечное тепло и, на этот раз, своё отражение.

***

      — Видеть твою недовольную физиономию после пробуждения — не самое приятное утро.       Аль-Хайтам лежит на больничной койке с таким лицом, словно и не был на волоске от гибели буквально пару часов назад. Получать травмы никому из них не в новинку, конечно, но и первые слова в его-то положении звучат как начало комедии.       — Сейчас вечер.       — Это ничего не меняет — не самый приятный вечер.       Сайно фыркает и скрещивает руки на груди, но не спорит. Они просто молча смотрят друг на друга.       — Твои родители в курсе, — сообщает Радкани, и по выражению лица Хайтама становится понятно, что это тоже не такая уж и важная новость.       Оба знают, что родные этого парня не бросят свои дела в других городах, чтобы примчаться по первому зову. Аль-Хайтам после восемнадцати сразу ушёл от них, они тоже прекратили делать вид, будто у них хорошая семейная связь. Всё же, Сайно посчитал нужным держать их в курсе. Хотя бы для галочки. Если вдруг нужно будет забирать труп и хоронить его.       — И Кавех тоже, — добавляет Радкани, после чего взгляд больного меняется, — кажется, он уже летит с Фонтейна.       — Вот как, — даже не скрывает свою радость, — а ты по какому стечению обстоятельств оказался там?       — Тигнари не доехал до работы, его начали искать, Хайпасия мне позвонила, а дальше всё пошло по полочкам, — Сайно вытащил из кармана кошелёк, — нашёл рядом с бюро.       Хайтам открывает рот, чтобы что-то сказать, но не найдя подходящих слов, молча забирает свою вещь. Брелок с уродливым соколом забавно звенит, когда кошелёк оказывается у него в руках, и это на долю секунды возвращает обоих в тот самый день: день рождения Аль-Хайтама, они вдвоём после драки с уличными остолопами, аптека, самый дешёвый подарок на день рождения, который он получил от Радкани, но бережно хранил до сегодняшнего дня. Как и фотографию, что они сделали в тот день.       — Мне казалось, что это я долго отходил от того дерьма, которое произошло с нами, — говорит Сайно, пристально смотря на парня, — но, оказывается, ты восстанавливаешься от него дольше меня.       Как забавно получается. Всё детство Радкани завидовал ему во многом: в социальном положении, когда как остальные не могли себе позволить сытно поесть; в его возможностях выбора лучших учебных заведении; в том, что у него живые родители, которых он может видеть и обнимать; в таланте, что проявился ещё в первый день на занятиях у старика Таджа.       — Как много ты знаешь?       — Достаточно, — в голосе сквозит холодок, когда он поворачивает голову в сторону двери, — не стоило вмешивать в это Тигнари.       Он знал, что за это Радкани ему захочет челюсть сломать. Удивительно, что Сайно не сделал этого сразу, как только пришёл к нему.       — И не собирался. Веришь или нет, но он нарыл очень многое, когда Дотторе начал давить на его родственницу.       — Хайпасию? — переводит взгляд с двери на друга, но затем снова возвращает внимание к коридору.       Будто без него там мир может разрушиться.       Только если не…       — Да. Кстати, почему ты здесь? Где Тигнари?       Выражение лица Сайно не сулит радость: губы сжимаются в тонкую полоску, рубины трескаются в беспокойстве, а ноги готовы вот-вот помчаться в другой корпус.       — В реанимационной части, — надломленным голосом тише отвечает, — сказали, что опасность позади и нам остаётся только ждать, пока он будет в состоянии нормы, но…       Хайтам внимательно следит за сменяющимися эмоциями в рубинах. Сайно выглядит уставшим, но советовать ему хотя бы вздремнуть бесполезно — он не сможет глаз сомкнуть, пока Гандхарва в себя не придёт.       — Сайно.       — …нет никакой уверенности в том, что он будет в порядке после всего. Эта дрянь добралась так глубоко, ослабив иммунитет и заполнив лёгкие гноем… Его подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Это займёт некоторое время.       — Иди к нему, — кивает парень, — я в полном порядке. К тому же, в отличие от меня, он будет рад увидеть первым делом твоё страшное лицо.

***

      Разве после всего, что он сказал там, Радкани имеет право мозолить ему глаза своим присутствием?       Одиннадцать раз, Сайно.       Никто на свете ему столько раз не разбивал сердце, как он Тигнари. Можно ли было обвинить его в этом?       Он не хотел.       Не хотел вновь становиться причиной чьих-то страданий, но всё равно стал. Сам утопал в бездне от пережитого ужаса, предательства, одиночества, и совсем не ждал ни от кого помощи. Не надеялся на понимание его горя, выдержки его травм, терпения для ожидания — тем более, когда ещё в самом начале отрезал руками-ножницами эту нить надежды на путь к его сердцу.       Он не виноват в том, что тогда не был готов впустить в свою душу другого человека, пусть и самого лучшего на всём свете. У него больше не было старика, что дал бы ему подзатыльник и научил отличать стуки его сердца. Как и друзей, которые могли бы сказать очевидные вещи. Радкани был слепым и глухим котёнком, который лишь тянулся к теплу, которое ему давали.       И всё же.       Если бы он встретил самого себя, младше года на два с половиной, то дал бы хорошенько в страдальческую рожу и сказал идти нахуй со своим страхом перед чувствами Тигнари.       Трус.       Самый что ни на есть настоящий трус.       Человек, который не боялся идти против толпы громил, зная о разнице силы, испытывал страх перед новыми чувствами.       Смехотворно.       Лучше бы Гандхарва влюбился в кого-то достойного и дал ему застрять в своих зыбучих песках.       — Сайно! — голос прибывшей Хайпасии выводит его из терзающих мыслей.       Женщина, запыхавшаяся от бега, хватается за его плечи. Вскоре, по коридору доносятся ещё одни звуки бега. На этот раз Ави и Самиэля Гандхарвы — родителей Тигнари.       — Где он?       Парень поворачивает голову, взглядом вновь возвращаясь на другую сторону стеклянного ограждения. Реанимационная палата на данный момент не доступна для посетителей, а потому им оставалось только на расстоянии смотреть на мирно посапывающего Тигнари, к которому прикрепили дыхательный аппарат.       Один этот вид заставляет сердце болеть.       — Врач сказал, что сейчас его состояние стабильное. То есть, он в стабильно тяжёлом состоянии и под присмотром, — Сайно не мог заставить себя взглянуть ей в глаза, — вам лучше поговорить с ним лично. Он там.       Парень думает, что все трое сорвались к мужчине в белом халате, но Хайпасия, оставшаяся рядом с ним возле палаты, резко разворачивается и заключает его в крепкие объятия. Опешивший Радкани не успевает среагировать на спонтанный жест.       — Спасибо, — со всхлипом звучит тихо, заставляя вздрогнуть, — спасибо, что вернул его живым.       У Сайно ломается всё: стены его пирамиды сдержанности, которая помогала всё это время стоять прямо; внутренние колонны, что держали нервную систему, если не её остатки; его душа.       Он обессилено опускает подбородок на женское плечо, которое потряхивало от рыдания, но не отвечает на благодарность.       Его не за что благодарить. Тигнари не выглядел живым, когда он держал его в своих руках. Так же, как и сейчас, находясь под аппаратом ИВЛ.

***

      По закону подлости, Гандхарву, которого держали под принудительным сном несколько дней, освобождают от вентиляции в тот момент, когда Радкани отходит от его палаты. Стоит Сайно выйти за горячими напитками на первый этаж, как к возвращению коридор встречает его пустотой.       Он срывается с места, заметив открывающуюся дверь палаты, из которой выходят зарёванные родители Тигнари. Следом за ними оказываются и Хайпасия с медсестрой. Увидев, как Радкани спешит зайти к пациенту, последняя останавливает его, преградив путь рукой.       — Прошу прощения, но к нему зайти могут только родные и…       Если бы что-то сейчас и могло остановить Сайно, то точно не это правило.       — Я его парень, — выдаёт он резко, с лёгкостью опустив её руку.       Медсестра, как и все родные, растерявшаяся от такого заявления, в ступоре провожает его огромными глазами, после чего шагает следом. К удивлению, на этот раз останавливают её.       — Он его жених, всё в порядке, — теперь оставшиеся три пары глаз пораженно смотрят на Хайпасию.       Самиэль переглядывается со своей женой, но та не выглядят изумлённой настолько, чтобы требовать с младшей сестры объяснений. Она была удивлена спонтанным заявлением, а не самой новостью.       — Поговорим об этом дома, — единственное, что говорит мужу Ави.       Дружное недоумевание, повисшее в воздухе, а следом удивлённые вдохи и непонимающие выдохи не успевают попасть в белоснежную палату, отрезаемые от пациента тихим скрипом петель и ленивым щелчком дверной ручки. В палате остаются только они вдвоем — отрезанные от окружающего мира, находящиеся во внимании исключительно друг друга.       От двери до Тигнари — три метра, два несказанных слова извинения и одно колотящееся сердце в груди Сайно. С расстоянием он справляется, с остальным — нет.       — Привет, — здоровается тихо, присаживаясь на стул рядом.       Тигнари с сонной улыбкой поворачивает голову в сторону Сайно, цепляется за него своими бесценными диоптазами. Безмятежность на его лице дарит сердцу покой, словно звенящая после бури тишина. Примерно на два из десяти. Не хватает восьми баллов, потому что они затерялись в читаемом в диоптазах херовом состоянии парня.       — Как ты?       — Живее всех живых, — охрипшим голосом отвечает он, после чего прочищает горло, — почти. Расскажешь обо всём?       Радкани кивает.       — Обязательно, но позже. Тебе сейчас нужно ни о чём не беспокоиться и выздоравливать.       — Похоже, мне не стоит ждать простой учебной практики, да?       — О, еще как. Хайпасия тебе голову оторвет, когда на ноги встанешь.       — Буду признателен, — губы трогает усмешка, — если головная боль вернётся после окончания действия обезболивающих, то пусть отрывает.       Стягивая челюсть до легкой судороги, он совершенно не может держать своё лицо от печального выражения. Вообще не смешно шутить над таким, но Тигнари пытается всем видом показать, что с ним всё теперь в порядке. Получается это у него на четыре из десяти.       — Из нас двоих больной тут я, поэтому не смотри так.       — Это было опасно и глупо, — в голосе Сайно — разбитые осколки.       — Знаю.       — Ты мог не проснуться, — вслух произнести это оказалось ещё тяжелее.       Он думал об этом. Если бы в один момент кто-то из врачей сообщил, что молодой парень из реанимационной палаты перестал дышать, Сайно просто…       — Но проснулся, — хрипит Тигнари, — и чувствую себя достаточно… неплохо.       — Почему ты не… — он осекается, не завершая своё «почему ты не рассказал мне?», потому что это напоминает ему о прошлом.       «Будь я на её месте, тебе я бы тоже не доверил свою жизнь.»       Архонты, почему именно сейчас эта фраза четырёхлетней давности, вырывающаяся из уст этого придурка в порыве злости, возникает в голове?       — Что с Аль-Хайтамом?       Да ладно, как вовремя он вспомнил о нём.       — Пуля не задела никакие жизненно важные органы, — кивает, — выписался ещё неделю назад, лечится дома под присмотром Кавеха.       — А ты? Не пострадал?       Радкани отрицательно мотает головой и тянется к чужой бледной руке. Она кажется совсем нездоровой: хрупкой, сероватой, холодной. Касаться её страшно, но пугает не сама рука, как мысль ненароком навредить ей — не дай Архонт, случайно сломать, рассыпать по белому одеялу в маленькие крошки. Длинные пальцы сжимают в ответ, давая понять — он живой, в нём есть силы и мышцы. Примерно на шесть из десяти.       — Я хоте… — Сайно прерывает скрип открывающейся двери и следом возникший врач.       — Время посещения уже прошло, — тоном, не терпящим никакого возражения, заявил он, подходя к кровати больного, — нам нужно проверить пациента.       — Хорошо, — соглашается Радкани, встав с места.       Гандхарва несильно сжимает чужую руку в последний раз и смотрит пристально.       — Ты ещё придёшь?       В груди разливается непривычное тепло. Это — восемь из десяти. Теплее может быть только тогда, когда парень полностью выздоровеет.       — Буду приходить каждый день.       Он отпускает его почти беззвучно, словно в немом кино. Ответ Радкани попадает на все десять из десяти в его счётчике принятия.

***

      Улыбка у Тигнари разит насквозь светом, словно яркие солнечные лучи между шторками жалюзи в утро выходного, и Сайно, как бы глупо это ни звучало — наивно и отчаянно, будто в последний раз — перед ней преклоняется. Ему хочется обнять его мягко, схватить в охапку под свою кожаную куртку, ловить кроткий взгляд и смотреть, как тот пялит с желанием дать с размаху от смущения, чтобы знал, куда руками лезть нельзя. Он, почему-то, уверен в этом: если Гандхарва и позволит прижимать так к себе, то точно не в людных местах. Для него любой интим должен быть между двумя людьми без лишних глаз и ушей. Для него интим — личное. Не для всех. Даже если это всего лишь объятия. Дружеские объятия.       Как во время поездки на прекрасной Харли в начале лета, когда Тигнари уже не похож на мертвяка, а экзамены все остались позади. Буквально на следующий день после этого Сайно, непривычно энергичный для девяти утра солнечного десятого июня, со свойственной ему беспардонностью заявляется на его пороге со своей гениальной идеей поехать на море.       Тигнари готовит очередной — и как очевидно, бесполезный — повод для отказа: раннее утро воскресенья на дворе, море слишком далеко, он всё ещё спал вообще-то, да и воображаемый гриль у него в духовке.       А в итоге — с напускным ворчанием натягивает свои изношенные кроссовки и слушает рассказы о том, что вечером недалеко от Порт-Ормос будет ярмарка, и им обязательно нужно успеть туда.       Разбивать сомнения о скалы благоразумия становится практически невозможной задачей, но когда Сайно находится у руля его несчастного, заморенного глубоким хриплым голосом разума, всё невозможное возможно. Разгон на всех скоростях по главной Сумерской трассе — сумасшествие, которого не хватает — и Тигнари с силой вцепляется в чужую талию — лишь бы покрепче, да только вперёд.       Подальше от города, суеты нервной из-за пробок людей и вонючих машин. Сбежать вдвоём куда-то в выходной день звучит как свидание, и когда они доезжают до долгожданного холодного — утром он всегда такой — песка на берегу Порт-Ормоса, это до сих пор кажется безумием.       Сайно так до странного не вовремя ловит себя на мысли, что все ещё абсолютно ничего не понимает. Он теряется в тысяче сомнений, когда его друг на фоне песков и вод выглядит так обезоруживающе, и не находит ничего лучше, чем сказать банальное:       — Схожу за закуской.       Тигнари лицо поворачивает навстречу ветру, пристально наблюдает за плеском маленьких волн о камни неподалёку и думает о том, что идея выбраться на море, оказывается, очень даже хорошая.       Природа — самый лучший способ для расслабления. Он снимает свою обувь и позволяет прохладному песку окунуть его пальцы в новое блаженство. Пару шагов вперёд, и почва под ногами становится влажной, вязкой, но вода в это время очень тёплая — намного, в сравнении с берегом — поэтому Гандхарва не думает о том, что потом ему придётся со смешным видом сидеть с салфетками в руках и вытирать ступни перед обуванием.       У Сайно в руках — прозрачные стаканы с нарезанными дольками различных фруктов, а на дне рубинов, наблюдающих за Тигнари — желание сохранить эту картину в своей памяти.       — В детстве я ненавидел ездить на море, — говорит Гандхаврва, возвращаясь к своей обуви.       Она чуть не становится своеобразной мини-табуреткой, чтобы его задница не испачкалась, но Сайно, в отличие от него, подготовлен к этой вылазке — достаёт из-под сиденья мотоцикла небольшой плед и расстилает его поверх песка.       — Почему?       — На следующий день после таких поездок я сбрасывал кожу как змея. Кремом от солнца приходилось не мазаться, а купаться. В целом, жару я переношу очень тяжело, но родители по сей день получают свой отпуск лишь к середине июля.       Середина июля в Сумеру — самое пекло и страшная духота. Неудивительно, что они решают в этот период не ходить на работу.       — Холод ты тоже не переносил в школе, — справедливо замечает Радкани.       — Да я вообще чувствителен к погоде, — признаёт он, после чего кусок ананаса ненадолго отвлекает их от разговора, — вот ты спокойно ходил в декабре с курткой нараспашку.       — И болел реже.       — Этот мир мне абсолютно не понятен, — вроде бы возмущается, а говорит с таким мягким выражением лица.       Иронично получается: когда Сайно говорили, что улыбка его лиса будет Вселенную переворачивать, свежим дыханием ветра тепло касаться к щеке, вызывая румянец, и будет похожа на желание жить и расцветать, изнутри сладко-тянущимся нытьем разрывая от безмерной любви, он только скептически пожимал плечами. Теперь же он за эту улыбку готов весь мир бросить к ногам до чертиков наивно цепляясь за надежду призрачную, такую далёкую и неземную, как сотни взрывающихся комет.       Тигнари убирает опустевший стакан и щурится от яркого солнца. Стоит Сайно накинуть на его голову капюшон кофты, как в нос ударяет знакомый запах, мать его, виноградных сигарет. Тех самых, с которыми у него ассоциируется самый ненавистный человек.       Ещё с самого начала Гандхарву воротило от него. Он надышался им в курилке под дождём, стоя чересчур близко к доктору; в заброшенной больнице под ужасным препаратом, когда мерзкие руки грубо держали его лицо, чтобы взглянуть на ужас в неестественно расширенных диоптазах.       Эти сигареты в нём оставили шрам — ожог между пальцами и внутри отравленного мозга, поэтому Тигнари так реагирует.       Он отодвигается от руки Радкани, чтобы не вдыхать этот приторный запах, и морщится на автомате, показывая недовольство. Будто ему неприятно. Рука Сайно дёргается, как от огня.       — Прости.       Парень поворачивается лицом к морю, и Тигнари не может увидеть разбитые рубины, что тот скрывает своими платиновыми волосами, но он и без этого знает. Это выглядит самой понятной вещью, но является грубой ошибкой.       — Ничего, просто… от Дотторе всегда сильно несло этими сигаретами, — говорит он, посчитав важным пояснить это недоразумение.       — Давно стоило бросить курить, — хмыкает Сайно.       Как и всегда, он не обвиняет Тигнари.       — Если бы это было так легко, курение не называли бы зависимостью.       — Ага, — соглашается парень.       В воздухе нависает неловкая пауза. Тигнари видит, как какие-то винтики, шестеренки крутятся в голове его друга, и мысленно даёт себе пощечину. Его тут все эти недели опекают после выписки с больницы, избегают любого упоминания о пережитом, пытаются дать отдохнуть, а он одной фразой показывает, что всё без толку. С заданием испортить атмосферу на первом свидании справляется безупречно.       Немного пораскинув мозгами, Гандхарва устало вздыхает. Стоило с самого начала быть честным и поговорить с ним обо всём.       — Сайно, — на зов парень оборачивается и выжидающе смотрит, — мы можем поговорить… об одной проблеме?       — Я тебя слушаю, — а взгляд у него, как у смирившегося со своим концом человека перед эшафотом.       — Врачи сказали, если попозже у меня будет какая-нибудь тяга к тому, что было, — ему тяжело называть ту дрянь своим именем, но Радкани понимает без уточнения, — то нужно будет пройти другой курс лечения.       — Уже было желание?       Тигнари отрицательно замотал головой.       — Самого препарата мне не хочется. Галлюцинации хорошие, не спорю, но не стоят того. К тому же, думаю, мне они больше и не будут нужны, — убеждает Тигнари, и Сайно ему, кажется, до ужаса безрассудно верит.       — Расскажешь о них?       Гандхарва внезапно смущается и переводит взгляд на море.       — Разное было. От всех тайных желаний до исполняющихся мечт: чувство полного удовлетворения жизнью. Я цеплялся за все эти моменты, но это было не то, — он не может повернуть голову, но боковым зрением видит этот пристальный взгляд, — ты тоже там был, но совсем другим: чужим, ненастоящим — пустым воплощением моих желаний, отвечая на всё то, что я просил. Получается, в моей голове оно выглядело той версией тебя, о которой я когда-то давно так сильно грезил, — Тигнари вновь смотрит на песок, чтобы провести по нему пальцами, просто потому, что куда-то надо их девать от волнения, — но даже так меня это не устраивало.       На дрожащие пальцы ложится чужая ладонь, не оставляя и единого шанса на отступление. Его рука, ободранная шрамами и бесчисленными засохшими царапинами, ощущается теплее сегодняшнего солнца и успокаивает немного лучше, чем плеск волн.       — Если меня будет тянуть к той дряни, то помоги мне справиться с этим.       — Она тебе не нужна, — Сайно заключает его в объятия, — и мог даже не волноваться об этом — я в любом случае буду рядом и помогу, ты только позволь мне.       Тигнари ощущает, как по спине бегут мурашки, когда его успокаивающе гладят.       — Если нужно будет растоптать и сломать меня, чтобы тебе стало легче перенести всё это, можешь не задумываться.       — Придурок, я не собираюсь этого делать. Ты что, мазохист? — фыркнул парень, цепляясь пальцами за чужую футболку.       — Всего лишь очень влюблённый человек, — тихонько посмеивается.       Улыбку Сайно он не видит, но отчетливо воображает, как прекрасно она сейчас расцветает на покрасневших от съеденных долек фруктов, искусанных губах, и пытается упорно убедить себя в том, что он никак от неё не зависим.       — Так нравится сбивать меня с толку?       Сантиметры сгорают в агонии, когда Тигнари поворачивает к нему голову и случайно задевает чужой нос своим. Случайно. Но не отодвигается он от него намеренно. Потому что не хочет, ему нравится поштучно пересчитывать блеск звёзд, погибших в чужих бездонных глазах.       — Очень, — ни капли не лукавит.       Смотреть на него вот так долго и забвенно, будто весь мир может подождать, позволяя им тонуть в своей бесконечности, ему действительно по-настоящему нравится.       Когда Сайно проводит пальцами по горячей щеке, целует порозовевшую кожу мягко и нежно, почти невесомо, напротив отражающего солнечные лучи неописуемо красивого моря, влюблённо улыбаясь в этот лёгкий поцелуй и прижимая ближе к себе до нехватки воздуха, Тигнари чувствует, как его сердце внутри врезается в лёгкие.       — Мне нравится напоминать тебе о том, что я люблю тебя, — шепчет он уже в губы, — словами, действиями, шутками и попытками приблизиться.       — Плохо пытаешься, — Тигнари обвивает шею руками, пальцами зарывается в затылок и с силой нетерпеливо наклоняет его голову, — я тебя слишком долго ждал.       И ловит искры в глазах, когда Сайно первый раз толкается в его рот горячим языком, с силой проводя пальцами от лопаток до поясницы, — так близко, что крышу сносит. Что же с ним будет, когда парень опустит руки ещё ниже? Но ниже оказывается сам Радкани, на которого наваливается Гандхарва.       Притяжение чувствуется ещё сильнее, когда взгляд плывёт от ощутимого жара между ними, а Сайно все ещё чертовски соблазнительно поджимает зубами нижнюю губу, проводит по нему языком, смакуя его вкус. Слишком горячо. Тигнари сходит с ума, захлебывается в полустоне и, кажется, тает в обжигающих руках на своих бёдрах. Ему хочется залезть рукой под чужую кофту, но парень под ним резко переворачивает их, припечатав спиной к собравшемуся одеялу.       — Я буду пытаться лучше, — охрипшим голосом говорит он, смотря в затуманенные диоптазы, после чего наклоняется к чувствительному уху и оставляет последний поцелуй, — но не торопись. На нас уже поглядывает охрана с будки и готовится выгнать вон.

***

      Почему бы ему не присоединиться к нам на праздничный ужин?       Когда Хайпасия предложила это за столом, Тигнари не ожидал, что родители поддержат её идею. Не сказать, что Самиэль говорил что-то против после спонтанного каминг-аута своего сына, но он некоторое время подолгу смотрел на него и выглядел так, будто хотел поговорить. Гандхарва младший ждал чего угодно: от тотального игнорирования до пинка в зад за порог их дома, но отец, видимо, после долгого разговора с двумя женщинами, у которых есть базовое знание психологии, во время его недельного сна в больнице успел уже успокоиться, пусть и не свыкнуться.       Сайно ему нравился по рассказам Хайпасии, когда та красочно описывала юного героя, что сразу побежал спасать их дорогого мальчика. И наверное, это стало самой большой причиной его принятия (если это ещё можно так назвать) — не будь Радкани, может они уже не увидели бы живого и здорового Тигнари и не праздновали его двадцатилетие.       — Кто кого соблазнил? — спрашивает Самиэль у сына после некоторого количества алкоголя. — Он от тебя не отставал, да? Не дал тебе даже шанса?       Тигнари хочется сбежать на кухню к матери и Хайпасии, но оставлять отца одного в зале, тем более, уходить от долгожданного разговора будет неправильно. Тем более, родитель имел право получить ответы на свои вопросы.       — Нет, — опуская взгляд в пол, честно отвечает парень, — это был я. Ещё в школе он отверг меня.       Мужчина проводит рукой по лицу и задумчиво молчит некоторое время.       — Значит, это ты добился его, — хмыкает, — ладно, меня мама тоже в самый первый раз отшила, когда я позвал её на свидание.       Тигнари поднимает голову и растерянно смотрит на отца.       — И всё? Ты больше ничего не скажешь?       — А это что-то изменит? — усмехается Самиэль, — сынок, уж с этим-то я как-нибудь справлюсь, было бы куда страшнее, окажись ты всё-таки наркоманом или насильником женщин.       Родные переживали, когда однажды в больницу приехали следователи с вопросами по поводу произошедшего. Как хорошо, что проверка доказала непричастность Гандхарвы к делам наркогруппировки.       Да и какой из Тигнари хулиган? С тех пор, как он поступил на медицинский, у него даже на здоровый сон времени не хватает, не то, чтобы ошиваться где-то за гаражами в попытках спрятать дрянь.       Сайно, услышав приглашение на ужин в канун нового года, отшучивается с просьбой дать ему отсрочку на казнь, но в итоге оказывается на пороге их тёплого светлого дома с двумя пакетами ровно в назначенный час.       — Дядя Сайно привёз подарки!       Тигнари всё ещё не понимает, почему сыновья Хайпасии так обожают и уважают его парня, но затем догадывается.       — Ух-ты, мотоцикл! — восторженно кричат они, заглянув в подарочные пакеты.       — Пока игрушечный, вырастешь — научишься водить мой, — холодная рука треплет мальчишек по макушке, взъерошивая тёмные волосы.       Затем он подходит к старшим, вооружившись бутылкой высококачественного виски. Как и ожидалось, он попадает в самое яблочко — Самиэль, увидев подарок, довольно принимает его, даже не догадываясь о том, что Радкани специально заранее узнал и подобрал любимый алкоголь главы семьи. Задание задобрить Гандхарву старшего выполнено успешно и получает все три золотые звезды. После девяти вечера, уже получив снятие защиты — половину содержимого стеклянной бутылки — финальный босс уже крепко обнимает гостя, смеясь над нелепой шуткой, и даёт ему в награду намного больше, чем Сайно ожидал.       — Ты теперь часть нашей семьи, сынок.       Бред пьяного или просто искренность в момент праздничного настроения, но эти слова проходятся по самым чувствительным точкам внутреннего ребёнка Радкани.       — Поэтому… — его хлопают по спине, — …относись к моему сыну, как к семье. Береги его.       — О Архонты, мама, забери его, — возмущается Тигнари, — он уже напился.       — У него есть повод, отнесись с пониманием.       — А Сайно-то здесь причем? — звучит тише.       — Он и есть повод, — также шепотом отвечает ему с другой стороны Хайпасия, — вы когда выходите?       Прекрасно.       Если бы Радкани ещё был пьян, то Тигнари мог бы не беспокоиться о том, что парень запомнит весь этот неловкий разговор.       — После ужина.       Хочется уже забрать парня и поскорее выбраться из дома, пока кто-нибудь из родных не вздумал натворить что-то, из-за чего Гандхарве может быть стыдно смотреть в рубины. Но словно по зловещему щелчку пальцев, Ави возвращается в зал с — о Архонты — огромным сбором компроматов.       — Сайно, не хочешь посмотреть на семейный альбом?

***

      — Никогда бы не подумал, что отец ценитель высокоинтеллектуального юмора.       Вода стекает с подошвы зимних сапог, оставляя размашистые следы по белому кафелю. Прихожая квартиры Сайно оказывается немного… другой. Не в его стиле: слишком светлая, аккуратная, а цветочные вазы на маленьком шкафу для обуви кажутся совсем неуместными.       — Это Кандакия, — поясняет хозяин дома, заметив то, как парень задерживает взгляд на украшениях прихожей, — днём она заглядывала сюда и помогала.       Помогая снять куртку, Радкани открывает дверь и пропускает гостя в тёплый зал.       — С чем?       Он кивает в сторону маленькой ёлки, что украшала кофейный столик. Под ним и находится его подарок, упакованный в яркую праздничную обёртку с красной лентой.       — Открывай.       Тигнари хочется возмутиться, ведь они договаривались, что Сайно дарит только на день рождения — который прошёл два дня назад — и это он должен делать подарок.       — Говорил ведь, что это не обязательно, — вздыхает, но подходит к ёлке и с любопытством разглядывает приготовленный подарок.       По размеру несложно догадаться, что это маленький аксессуар: то ли кольцо в коробке, то ли серёжки. Вряд ли запонки, ибо это совсем им не подходит.       — День рождения всё равно отдельный праздник, — его взгляд устремляется за спину парня, — снег.       — Снег? — Тигнари поворачивается.       Как хорошо, что они успели доехать до его начала.       Небо решает встретить новый год пушистым мягким снегопадом, завораживая красотой всех ожидающих праздничные салюты. Тигнари подходит к окну и раздвигает прозрачные шторы. Ему нравится находиться в тепле, ощущать чужие руки на своей талии и смотреть на свет уличных фонарей, придающий атмосфере сказочные ноты.       Он снимает тонкую красную ленту с подарочной упаковки и, неожиданно для Радкани, завязывает маленький бант на его указательном пальце.       — Вот так, — Тигнари поднимает голову.       Ему становится смешно от растерянного и до невозможного очаровательного вида парня, что он переплетает в замок и сжимает их пальцы крепко-крепко, почти до побеления костяшек, словно Сайно может куда-то сбежать, пропадая в темноте маленькой гостиной.       — В этом году я получил свой самый желанный подарок, — поднимая руку с красным бантом на пальце, тихо посмеивается Тигнари.       Сайно вздрагивает, чувствуя себя непривычно уязвимым — это слишком похоже на сон. Такой несусветно глупый и до одурения нежный, словно за окном не суровый конец декабря, а цветущий сиренью апрель. В нём что-то с треском разбивается, изнутри выливается огромным потоком тепла. Он пьянеет от этого.       А Гандхарва пьянеет от мягкого поцелуя в шею, подставляясь под касания губ. Ему кажется, что в ноздри бьет запах сладкого соблазна, только не знает: это его желание или Сайно. А может обоих, потому что последний кусает шею аккуратно, мнет плечи и упирается, простите, святые семеро, в его бедро. Как нечестно.       Радкани ловкими пальцами забирается под футболку. Скользит по линиям рёбер, поднимаясь выше — проводя по струнам для получения нужной мелодии — и чувствует, как кожа под его подушечками покрывается дрожью. Окно за спиной парня холодное, и контраст от горячего Сайно, прижимающегося к нему спереди, дает по мозгам. Первая мелодия звучит тихо — сбитое дыхание и его собственное имя в томном шёпоте.       А затем их мелодичный концерт прерывается ещё одним оглушительным звуком — по небу разражаются разноцветные огни, сопровождаясь громкими взрывами фейерверков, и Гандхарва со своим чутким слухом от неожиданности дёргается вперёд, падая в объятия парня. Сердце успевает пропустить удар от испуга.       — Кажется, часы пробили полночь.       Он уже и сам догадывается об этом, но, если честно, сейчас у него немного проблемы с тем, что ноги держат слабо, щёки пылают, как при лихорадке, и дыхание к чертям сбито, а штаны — его любимые — тесно жмут, из-за чего хочется от них избавиться.       И от чужих тоже — глаза мозолят, пусть тоже полетят вслед за остальной одеждой.       Тигнари почти огорчается, когда Сайно делает шаг в сторону. Затем сильные руки с лёгкостью приподнимают его и сажают на подоконник.       — Хочу, чтобы ты сначала примерил подарок.       Тигнари вновь смотрит на коробочку и со вздохом тянется к ней. Как и ожидалось, это действительно оказываются серёжками, но точь в точь такими же, как те, что носит Сайно. Гандхарва переводит взгляд на аксессуар парня, убеждается — парные.       — Вау.       — Могу я помочь надеть их?       Он поворачивает голову, позволяя снять с себя старые серьги и заменить их на новые. Чувствительные уши горят от чужих прикосновений, но вскоре руки Сайно опускаются на подоконник по двум сторонам от его бёдер.       — Тебе очень идёт, — звучит у самого уха, опаляя горячим дыханием, — хочешь быть сверху или снизу?       Тигнари замер. Решив, что спонтанно заданный вопрос — начало очередного спонтанного анекдота, он поворачивает голову в ожидании продолжения, но Сайно выглядит так естественно, словно задал самый обычный вопрос из ряда «чай или кофе?» «а может меня?».       — Что? — переспрашивает на всякий случай.       Теперь ему кажется, что он ослышался.       — Не хочу принуждать, — мягко поясняет он, — поэтому скажи, если тебе как-то некомфортно.       Господи.       Ему достался самый прекрасный партнёр.       — Конечно, мне бы хотелось сверху, — отвечает Тигнари, обвивая руками чужую шею, — чтобы слышать, как ты будешь звать меня, но наверное, моя выносливость ещё не восстановилась.       На любимом лице стеклянная маска и напускная сдержанность, готовая разбиться вдребезги, а сердце замерзает, холодеет и разваливается по кусочкам. Они говорили об этом в конце лета, совсем случайно вспомнив о той вечеринке.       «Так ты правда не помнишь? Там, на балконе, мы с тобой поцеловались в первый раз, и ты звал её в моих объятиях»       — Я люблю Тигнари, — внезапно шепчет он, оставляя короткий поцелуй на губах, — очень сильно.       Хоть и не имею права.       Он знает, что любить и получать то же самое взамен имеют право такие, как Гандхарва — те, кто могут ценить, беречь, бороться, добиваться, отпускать.       Не такие придурки, как Радкани.       — Хочу быть с Тигнари.       Парень замирает в его объятиях, услышав в голосе нотки, напоминающие разваливающийся карточный домик в душе.       — Сайно?..       — Думаю о Тигнари, — губы проводят линию мягких поцелуев от мочки уха до шеи, — хочу только с Тигнари.       Тело покрывается мурашками, и парень вздрагивает от шепота:       — И готов принять Тигнари. Неважно, сейчас или потом, я буду терпелив, — Сайно прижимает к себе сильнее, — и совсем не против, ведь это будешь ты. Мне лишь хотелось тебя приласкать.       Вот теперь четко выстроенный внутренний замок с великой неприступной стеной во главе рушится в одно несчастное мгновение от этого тихого «мне лишь хотелось тебя приласкать». Крошится на мелкие пустынные песчинки, стоит бесценным рубинам наполниться безоговорочной любовью.       Его не просто хотят.       Ему хотят дать почувствовать себя любимым. Как он и просил, задыхаясь от слёз отчаяния в момент сомнения искренности долгожданного признания в тот день. И он тоже — очень сильно — хочет этого.       В его душе — облегчение, будто бы он наконец получил ответ на то, что так долго пытался понять.       — Тогда, пожалуйста, позаботься обо мне.       Сайно дважды просить не надо. Безмолвное обещание горит на языке нестерпимо, он скрепляет его глубоким поцелуем, подхватывая парня с подоконника.       С губ срывается страстно-приторный вздох, отдаваясь от стен жарким эхом и испаряясь в тишине тёмной спальни, когда Тигнари всем телом чувствует навалившегося Сайно. Кровать, скрипнувшая от тяжести двух тел, оказывается достаточно мягкой и удобной. В ней сейчас Гандхарва добровольно лишится рассудка и растает, потому что Сайно, мать его, Радкани выглядит как Божество под этим ракурсом. Ему нужно поклоняться и отдавать, отдавать, отдавать. Всего и без остатка.       Безумие подступает все ближе — звенит в голове сладким голосом, зовущим его по имени, и Тигнари утопает в этом — глаза закатывает болезненно, чувствуя невыносимый жар внизу, не сойти бы с ума, — готовый скулить, умоляя избавить уже его от этой одежды.       Слушая, как замок светло-серой кофты звучно скользит по молнии, Гандхарва старается сфокусироваться на чужом лице. Читать в короткой улыбке Сайно всепоглощающее обожание тяжелее с каждой секундой — Тигнари испускает последний дух, когда внезапный холод с удовольствием проходится языком по его оголённой коже живота.       Сайно сразу тянется к тумбочке и достает — вау — чёрную упаковку презервативов, цепляет её зубами — выглядя при этом непростительно горячо — и шуршит в поиске чего-то ещё. Тигнари проводит языком по засохшим губам и сглатывает, чувствуя подступающее к горлу удушающее чувство легкой дрожи вперемешку с безумием. Если Радкани покупал это всё, значит уже думал. О нём. Вот так. От этой мысли ему становится слишком хорошо, что по лицу невольно расплывается довольная улыбка.       Радкани возвращается к нему и вопросительно поднимает брови. Презерватив с лубрикатом откладываются в сторонку.       — Что такое?       — Ты красивый, — руки цепляют край чужой кофты и поднимают вверх, помогая снять, — очень.       Взгляд находит татуировку лиса. Как забавно получилось тогда, что это, оказывается, такое же недоразумение, как и многие другие. На смуглом плече красуется оно — напоминание, что не кто-то другой, а Тигнари Гандхарва является его личным лисом из той сказки.       Сайно спускает с плеч парня кофту — а кожа у него белоснежная, если не считать пару покраснений в области шеи от недавних поцелуев на подоконнике — но Тигнари думает о том же: на Радкани нет следов, оставленных им. Ему хочется взглянуть, насколько сильно покраснеет шея Сайно, и надолго ли останутся следы его зубов, если вгрызться в плечи.       В Тигнари, кажется, просыпаются странные любопытства от желания присвоить парня целиком.       Он толкает его назад, и Радкани позволяет сесть на его бёдра, чтобы тот мог нависать на ним. Губы впиваются в чужие, целуют горячо, пока руки снимают с себя эту раздражающую кофту. Она летит на пол, и ощущая свободу движения, Тигнари, наконец, запускает пальцы в платиновые волосы на затылке и слегка сжимает их. Его действия выглядят чертовски экстремальными для типичного школьного заучки, но кого это волнует? Желания вырываются наружу сквозь мутные взгляды, сегодня безумие берет верх, обостряя чувства и унося на седьмое небо.       Тигнари наклоняется ниже, обводит носом ямку между ключицами, обжигая кожу пламенным дыханием, поднимается выше, оставляет поцелуй где-то на адамовом яблоке и теряется в порывистом наслаждении от родного запаха — рассудок прощается с хозяином и взлетает на седьмое небо, растворяясь в желании оставить свой след. Один, второй, третий.       Радкани время не теряет: щелкает пряжку чужого ремня и спускает штаны. Тигнари пятится назад, помогает снять нижние одежды обоих и не вовремя ощущает смущение.       Когда Сайно в первый раз скользит пальцами по возбуждённому члену, очерчивая сочащуюся головку и смыкая ладонь в кольцо, Тигнари прячет глаза в его плечи и с трудом сдерживает голос. Его дрожащие руки цепляются за чужие плечи, впиваясь ногтями и оставляя маленькие вмятины-полумесяцы на смуглой коже, но Радкани, откровенно говоря, плевать.       Он дёргает спусковой крючок и срывает с его горла первый протяжный стон. Удовольствие гладкой змеей ползёт внутри живота, вылизывая по очереди каждый позвоночник и собираясь в районе паха трепетным жаром. Парень выгибается в спине, стоило вновь оказаться в лежачем положении. Пальцы ног с силой сжимают гладкие простыни.       Он мычит куда-то в шею:       — Сайно, — просит, — чёрт, я не продержусь так долго.       Парень проводит от основания вверх, затем опускает ещё ниже. Насколько ниже, Гандхарва узнает, услышав щелчок открывающейся крышки. Лёгкие горят от сбитого дыхания, но больше от того, как прозрачная жидкость скользит по чужим пальцам, распределяясь по всей длине. Казалось бы, куда смущаться, когда оба уже голые и горячие, но Сайно между его разведённых ног смотрится так непривычно, так… нереально.       Во сне такое видеть — одно. Сны не дают мыслить о чём-то во время любовной агонии, не дают чувствовать касания так, как в настоящем. И пальцы, проникающие поочередно внутрь, не выбивают весь воздух так, как сейчас. Глаза во сне не щиплет от слёз, а шёпот бархатного голоса не работает как поддержка.       Гандхарва закусывает ткань холодной подушки, стараясь не выдавить ни звука, когда слышит:       — Чёрт, Нари, какой же ты узкий.       Он всхлипывает, потому что первый раз — всегда непривычно, странно и, вообще-то, больно. Некоторое время приходится потерпеть, подождать — обоим — и Гандхарва думает, что ему несказанно повезло с выдержкой его парня. Сайно даже не думает сдвинуться, пока слёзы Тигнари не высохнут и он не подаст сигнал.       Соленая капля пота стекает по лицу, и, прежде чем прильнуть к до ужаса мягким, словно зефир, губам, Сайно убирает пальцем прилипшую к ним влажную чёлку.       Член внутри двигается после одобрительной улыбки, и Тигнари, сквозь терпимую боль и странные ощущения внизу, прижимается ближе, кожа к коже, ловя ускользающий момент единения и наконец-то находя своим пальцам место на чужой спине. Такие следы на Радкани останутся в первый, но не последний раз.       По пояснице вверх он получает электрическим током и резко распахивает глаза, ощущая влагу на животе. Сайно дрожит следом: из его уст вырывается тихий протяжный стон, и эта едва слышная низкая нотка наслаждения идеально сочетается с остальными звуками: скрип матраса, сбитое дыхание, хлюпанье смазки.       Тигнари кажется, что ему нужно принять блокаторы кальциевых каналов, потому что от одного взгляда на удовлетворённую радость на лице Сайно, его сердце не выдерживает — трепещет, как сумасшедшее, вырывается к горлу, превращается в миллионы слов, которые хочется сказать, но дыхания хватает только на рваный вдох и ответный поцелуй.       Отдаваться любимому человеку — высшая степень наслаждения, которое можно почувствовать физически. Однако, видеть как чужие родные рубины плавятся от этого блаженства — настоящая услада для сердца, отрада для глаз. Вся любовь, что плещется в этих радужках, ощущается под кожей тянущей вниз приятной болью. И имя его на этих любимых губах в ворохе эмоциональной и физической близости, напоминающая целую песчаную бурю с множествами мелких осколков — душевных — идеально подходит для того, чтобы произносить в такие моменты. Сайно действительно напоминает катастрофу, но ему идёт вот так — носить его имя на своих устах, как благословение. Тигнари впервые осознает:       Так вот каково это — чувствовать себя по-настоящему любимым.