Теплота

      Привычка — вещь занимательная. То приклеивается на года, как дурацкая тополиная смола на подошву любимых кед, то поживет с тобой вместе годик-два и восвояси возвращается. «Свояси» у привычек, наверное, покраше пейзажей из фэнтезийных фильмов будут.       Антон помнит, как в начале дружбы указательные пальцы Олежи практически не отлипали друг от друга. Создавалось впечатления, что Душнову было неловко от каждой прожитой секунды. Благо с годами окрепла уверенность, вытеснив «девчачий» жест. Правда в задумчивости он теперь трет писательскую мозоль, оставшуюся ещё со студенческих лет. Олежу больше не гложат прошлые демоны, он дышит спокойно, уверенно шагает к поставленной цели. Теперь он не боится продемонстрировать или озвучить своё отношение к происходящему, из-за чего поднятая бровь, прищуривание и закатывание глаз часто заставляют нервничать уже его собеседника. Антон ещё на второй год общения понял, что Олежа не лыком шит и с близкими людьми за словом в карман не лезет. Острый язык Олежи достоин звания «произведение искусства», по мнению Звёздочкина.       Антон на автомате тянется ложкой к сахарнице, но Олежа накрывает её ладонью.       — Ты уже положил свои три ложки белой смерти.       — В сахаре нет ничего плохого. Это просто углеводы.       — Всё нормально, пока он употребляется в умеренном количестве. Ты уже немного переходишь границу.       — Не бурчи, дорогой. Я предпочту сладкую кончину, нежели вязкость во рту.       — Какие мы нежные.       — Тебе это нравится.       Брови Олежи взлетают от удивления.       — По-твоему, мне нравится, что ты пьешь сладкий чай? Это даже звучит глупо.       — Тебе нравится всё, что я делаю, — самоуверенно заявляет Антон. А что? Он может себе это позволить.       — Только попробуй в старости пить из пол-литровой банки.       — Ничего не могу обещать.       — Вот старый лис.       — Прошу без оскорблений в час чая. Не оскверняйте священный напиток плохой энергетикой, сударь.       Душнов аж давится теплой жидкостью, не справившись со смешком.       — Опять… кха… с Тамарой… кха… Ивановной на лавке щебетали?       — Конечно, сынок, — пытается спародировать голос соседки Антон. Они оба не сдерживают смех.       Олежа помнит, каким Антон был раньше. Возвышенный, статный, недосягаемый. Как его угораздило стать другом такого закрытого к близкому общению человека, до сих пор остается для Душнова загадкой. В двадцать с хвостиком Антон жил на достатке и дорогом алкоголе, чудом оставаясь в приемлемом состоянии. Не принимал общество, считая себя выше этой серой грязной массы. Ему казалось, что только он видит истину и обязан открыть глаза окружающим. Появление Олежи в его жизни более-менее сгладило углы возведенных стен, но клетка всё ещё ранила окружающих, пытающихся подойти ближе. Олежины ладони месяцами были покрыты глубокими порезами. А потом Дипломатор умер, и по оболочке Антона ударили молотком, раскрошив стекло. Звёздочкин остался полностью оголенным и беззащитным посреди бурана в зимнюю ночь. Единственный источник тепла он прогнал самостоятельно, отчего холод ощущался особо травмирующим. Месяцы бродив в самых потаенных закоулках собственного разума, он выбрел на поляну, скрытую кустарниками и высокими деревьями от ветра. Он многое принял, многое откинул. Перед встречей с Олежей он будто вынырнул из проруби: тело ощущалось на удивление обновленным, в голове наконец был порядок. С того времени он стал более открытым. Дурачился временами, отошел от возвышенных речей, нашёл несколько подруг, чего не делал никогда, перестал считать себя отдельной частью общества, прекратил поддерживать образ самого успешного студента. Теперь Антон правда выглядел живым. Олежа с удовольствием отмечал новые детали в поведении партнера: прикушенная в неуверенности губа, потирание шеи, когда он чувствует себя неловко, короткие смешки и теплые улыбки в ответ на Олежины реплики.       Но честно, они так давно живут вместе, что границы понятия «привычка» стерлись, обращать на них внимание кажется нет надобности. Подстраиваться под предпочтения другого выходит уже бессознательно. Осознание этого вызывает непроизвольную улыбку.       — И давай пока не шутить про старость. Моё изношенное сердце начинает слезоточить.       — Как скажешь, родной.