Баланс

1

      Сидели на крыльце. То есть Эррор сидел, Найтмер — курил. Выпускал в морозный воздух тонкие струи дыма, затягиваясь редко, но сильно. Красиво. Эррору нравилось, как Найтмер курил, пусть это и было лишено смысла за неимением легких, и тот делал это скорее лишь из пафоса. Кругом воняло табаком. А Эррор сидел и с тревогой нюхал воздух. После его извечной темницы — анти-пустоты — мир вокруг начал казаться слишком красочным, шумным, полным запахами. И Эррор был как слепой, впервые сумевший открыть глаза. Только «снаружи», как он прозвал мир за пределами пустоты, у него пробудились все те чувства, связывающие нормальных монстров со внешней средой.        Вот только Эррор не был нормальным. И Найтмер не был. Может, именно поэтому им было суждено встретиться. Оказаться бок о бок во время снежной потасовки Праздника, прошагать по межпространственному коридору энное время, вместо использования короткого пути, перекурить на крыльце после вчерашней попойки с ребятами… Все происходящее было особенным и до ужаса сюрреалистичным. Если все так разложить по полочкам, то в эту историю трудно поверить, кажется, даже душевно больному. И главное — непонятно, причислять ли себя к таковым?       — Ты тащишь в дом каждого монстра с улицы? — поинтересовался Эррор, рассматривая сад вокруг.       После его мертвой анти-пустоты чужая вселенная казалась райским местом с самым благоприятнейшим климатом. И весь ландшафт словно подстраивался под настроение хозяина. А он сам был сейчас настолько довольным, делая очередную редкую затяжку, что оставленная в саду лопата запросто могла прорасти и дать яблоки. Когда цвел Найтмер — цвело все. Сегодня было спокойно: воздух прохладный и безветренный, на небе забылась парочка прозрачных облаков, и все вокруг ощущалось таким простым и понятным, что задумываться не хотелось ни о чем.       — Конечно нет, Эрри, — улыбнулся Найтмер. — Только тех, кто хоть раз сыграл со мной в снежки.       — Правда что ли?        Эррор понял, насколько глупый вопрос задал, только представив каждого из ребят за игрой. Вполне возможно, что они возвели бы требушет и вскоре начали метать друг в друга камни, не останавливаясь до нанесения друг другу тяжких телесных повреждений. Или пока кто-нибудь бы не умер, в конце концов. Впрочем, кто знает, откуда на самом деле у Хоррора дыра в черепушке…       — Я знаю, о чем ты думаешь, — Найтмер — сама проницательность, великий телепат всея Мультиверса и смотрел будто насквозь. — Что их снежная битва была бы с летальным исходом? Вполне может быть. Но, если тебе интересно, каждый из них был замешан в том ворохе, когда Инк намеревался истребить негативные альтернативы. Глядели с первых рядов, так сказать. А потом пришли ко мне.        — Тебе не кажется это подозрительным?       — Мне это кажется досадным.       Будто в подтверждение его слов небо заволоклось тучами, и на землю сорвалось несколько тревожных капель. В ожидании дождя, Найтмер потушил окурок прямо о перилла, в очередном месте прожигая потрескавшуюся краску.       — Тебе не нравится Инк? — тихо спросил Эррор, притягивая колени к груди.       Ну давай, телепат, догадайся, чего он ожидает: «О нет, мне не нравится, когда обижают моих близких, я так переживаю». Чтобы Эррор мог улыбнуться в ответ и со спокойной совестью отправиться на кухню, где устроится на столешнице между складками скатерти, пока Найтмер будет заваривать чай.       — Мне вообще никто из монстров не нравится. Я хранитель негатива, забыл?       Это был самый настоящий аут: мяч разочарования отлетел Эррору в лицо, но тот даже не поморщился. Он плохо знал правила игры, но Даст был фанатом футболтейлской команды, которая с завидной регулярностью отправляла мячи за пределы поля, потому понятие «аута» было знакомым и так точно подходящим под ситуацию. Найтмер одернул края вельветовой куртки и засуетился, собираясь заходить в дом. Но Эррору нельзя было его отпускать, когда они сидели так, без никого. Потому что Эррор изредка вспоминал, что тоже хранитель. Который ничегошеньки не знает об устройстве Мультиверса.       — А как ты понимал, когда вселенные нужно уничтожать? — он узнал, что это делает именно Найтмер, еще прошлым вечером, когда у ребят завязался разговор о разрушении вселенных.       Найтмер остановился и обернулся, с искреннем удивлением глядя в чужие глаза. И тут же хмыкнул:       — Странные вопросы ты задаешь. Наливал по три стакана воды, насыпал кругом соль, хлопал пять раз в ладоши и крутится вокруг своей оси, приговаривая: «Во баланс уверь, подскажь ответ, надобно ль уничтожать прямо в сей момент?», — и визуализировал свои слова, взаправду крутясь на том самом крыльце, комично аплодируя своей выходке. Хранитель он, мать его, негатива. — А потом мне приходило ведение и давало ответ: «Разруша-а-ай»…       Язва. И знал же, что Эррор может не распознать сарказм, поверить в это и до конца дней считать Второго хранителя совершенно больным на голову монстром. Не объяснил ничего и скрылся за дверьми дома, оставляя за собой еще больше вопросов. Может, и правда наугад?

2

      Следующие недели Эррор провел в компании новых знакомых. Они были удивительно к нему добры, совсем отличаясь от тех злодеев, которых все из них строили. И кажется, совсем искренне старались подружиться. Привыкнуть к ним было легко, довериться — нет. В особенности — Найтмеру. Потому что, даже не делая совсем ничего дурного, он внушал собой все тот же страх, который был известен по общению с Инком. Они были двумя законченными в ехидстве хранителями. Безумно уставившим от создательской воли. И взгляд у них был один и тот же: ироничный и неясный. Но при всей схожести, они были по совершенно разным сторонам баррикады, противоборствующими лагерями, с целиком полярными принципами и целями. Противоположными половинами Инь Яна, презирающими друг друга сильнее всего. И тем они были интересны.       Эррор не отходил от Найтмера ни на шаг, а тот был, кажется, и не против вовсе. Они часто устраивались с чаем в саду около пруда, Найтмер любил лечь с книгой в гамак между соснами и делать вид, что читает, на самом деле слушая тихое насвистывание со стороны или, притворяясь недовольным, отвечать длинно на все вопросы Эррора. Изредка рядом крутились Киллер с Хоррором: производили раскопки в клумбе, уверенные, что где-то в земле можно найти мешок золотых, или играли в настольный теннис за право не драить всю неделю полы. Иногда они звали с собой Эррора, то судьей, то археологом, но натыкались на строгий взгляд Найтмера и бросали эту идею. Ему они не перечили никогда.       Они отходили к другой клумбе и, изредка оглядываясь, перешептывались, пока не приходили к единственной умной мысли:       — На-а-айтме-е-ер! — тянул Киллер с другого конца сада. — А если мы реально клад найдем, то ты его отберешь?       — Непременно!       Сарказм это или нет, Эррор угадать не мог, настолько непринужденно отвечал Найтмер. Но ребята ему безоговорочно верили, шушукались и переглядывались, продолжая копошиться в клумбе вплоть до самого вечера. Солнце заваливалось за горизонт так же спокойно, как Найтмер, прикрыв глаза, посмеивался с перемазанных землей кладоискателей и выдыхал в страницы книги сигаретный дым.       Эррор спросил, с чего они вообще решили, что где-то в клумбах зарыт клад. Он не был против компании, но неужели они не могли заняться ничем более осмысленным, кроме как поиском мнимых богатств в корнях ромашек?       — Понимаешь, Эрри, — почему-то Найтмер упорно продолжал его называть этой унизительной формой имени. — Дрим выжил меня из нашей общей яблочной вселенной, мол, негоже энергетику очернять и травить древо исходного мира, проваливай давай куда подальше со своим негативом. Эта вселенная — моя сублимация, каждая вещь которой создана из обретшего материальность негатива. И когда я навешал этим двоим лапши, что где-то тут зарыт мешок золотых, то, конечно, они поверили. Хотя бы потому, что он взаправду может появиться по моему желанию.       — А почему ты не пожелаешь? Чтобы они не испытывали ложные надежды и твое терпение. Найдут свой клад и успокоятся.       — Потому что тогда это потеряет всякий садистский смыл.       Найтмер с дурной ухмылкой взглянул из-за страниц книги на то, как Киллер копается в грязи под командования Хоррора. Им не хватало только пластиковых формочек и совочков для полноты картины.       — А ты не думал, почему они ищут деньги? — Эррор продолжал гнуть свое, смотря на ребят скорее с сожалением, нежели с насмешкой.       — Да пропьют все. Или проиграют. Думаешь, они зазря зовутся главными бандитами всея Мультиверса? Уж точно с больными детками не поделятся.       В этот момент Киллер радостно подскочил, вытягивая из земли что-то совсем отдаленно напоминающее сверток, и начал его медленно разматывать. Хоррор нагнулся, чтобы лучше рассмотреть улов. Под слоем грязи оказался кусок гнилого брезента, скрученного в тугой рулон.       — Да чтоб ва-а-ас! — взвыл Киллер, привычно растягивая слова.       Найтмер рассмеялся, но тут же закашлялся, сбитый с толку Эррором:       — А Хоррор мог бы отправить эти деньги домой.       — Что?       — Ну, своему Папирусу. У него же единственного он жив… — не спросил, он это знал, чувствовал в каждом тревожном жесте Хоррора, каждом его взгляде на часы и суете перед уходом.       Этим он отличался от других: мог вернуться туда, где «должен» был находиться, куда подходил идеальной деталью пазла. Он мог закинуть в сумку еды, чтобы отнести брату, сказать ему «хэй, бро» и пошутить одну из тех костяных шуток, которые между ребятами здесь уже никогда не проскакивают. Хоррор вызывал у остальных и зависть, и сострадание. До инцидента все жили одинаково, обычной Сансовской жизнью. В коридоре, вон, до сих пор висят три одинаковые куртки разной плешивости. Но у него одного еще оставалась возможность вернуться в прошлое, в надежду дождаться сброс. Или нет?       Найтмер задумался. Он принял полусидящее положение в безмятежно раскачивающемся гамаке, чтобы закурить.       — Откуда в тебе столько эмпатии, ребенок? — улыбнулся он, выпуская тонкую струю дыма в страницы книги. — Тебе впору переходить на другую сторону, не находишь?       Эррор промолчал, дымом воняло везде, он больше не рассеивался в воздухе, концентрируясь вокруг гамака. Дышать, пусть этого совсем и не требовалось — такая пустая человеческая привычка! — становилось невыносимо. Было обидно. Но еще обиднее то, что Эррор больше не понимал Найтмера. Не понимал его недоумения, сарказма и совершенно не мог вразумить, что у него в голове. Он собрал с травы брошенные Найтмером окурки и отправился в дом, чтобы там позволить себе зарыдать. Сзади раздался полный смятения оклик, но остался проигнорированным. Найтмер так и застыл: в качающемся гамаке, с сигаретой в зубах и книжкой на пузе. И смотрел подбитым псом вслед.       Третий раз докипал чайник, но Эррор не мог собраться с мыслями. Потому что хотелось чего покрепче. Он был неправ, потому что каждый из них, хоть и казался неотъемлемой частью этой вселенной, был всего лишь одним из гостей Найтмера. И с чего бы ему мириться с их придурью? Он имел полное право отмахнуться: «Сгинь — я занят!», но вместо этого все еще возился с их детским садом. Кого бы Эррор из себя ни строил, но он совершенно не понимал этот мир. Ни в одном из его монстров он так и не смог разобраться. Третий раз чайник остывал.       За окном раздался сначала вой, потом шум, а потом в дом ворвался Киллер, тряся чем-то у себя над головой.       — Я нашел! Мы нашли!!!       На стол брякнулся заполненный до краев мешок золотых, пачкая светлую скатерть комками земли.

3

      В тени золотой кроны древа исходного мира, по всему периметру опушки, они расставляли банки. Их было двое, и они ссорились. Потому что первый откручивал крышки и откидывал их в сторону, чтобы банки наполнялись опавшей листвой, словно копилки с золотыми. А второй недоумевал: ведь крышки тоже полые, и в них есть место — так почему нельзя и в них хранить листья? Первый вздыхал:       — Твоё дело — банки поганить, занимайся этим и не мешай мне.       Второй пожимал плечами, — но банки открывал, высыпал из них листья на сырую землю и доверху набивал табаком, который вытаскивал из поясной сумочки чернильного цвета. Выпавшие золотые листья тут же мутнели, приобретали мрачный коричневый оттенок и за несколько секунд перегнивали, просачиваясь в почву, в корни дерева, которое тут же пополняло крону из полученного удобрения. И так по кругу: первый курил табак, который вытаскивал из банок, а затем наполнял их листьями, второй выбрасывал листья и заполнял банки табаком. Со стороны казалось, что занимаются они неблагодарным делом, но банок всегда должно было быть поровну: сколько листьев дерево сбросило, столько же должно получить из перегноя.       А в какой-то момент банок становилось настолько много, что на дереве не хватало кроны. И сколько бы ни высыпал на землю второй, листьев для восстановления не хватало. Было тихо.       «Ты кретин», — но кто это сказал, первый или второй, было неясно.

***

      Когда Эррор вошел в кухню, Найтмер молол коричневые зерна ручной кофемолкой, зажимая ту в изгибе локтевого сустава. Воздух был какой-то удивительный: тягучий и будто ватный, клонящий в сон… С другой стороны, Эррор ведь только проснулся.       — Утра тебе! — поздоровался Найтмер поразительно звонко.       Эррор в ответ кивнул. Или, нет, покачал головой. Ответил? Наверное, сказал что-то будничное, поинтересовался настроением, погодой за окном. Кстати, что там за окном? Эррор поднял взгляд, уставился в стекло, сощурился, но не увидел ничего, кроме непроглядной темноты — даже не ночной, не фиолетовой. Покачал головой:       — Сегодня на улице тепло. Сходим к пруду? — и сам удивился.       Откуда он это взял? Мысленно пристыдил себя за настолько открытое выражение идей, какого всегда избегал в разговоре с Найтмером, который все оставался неприступным авторитетом. Но он, благо, проигнорировал эту фразу, будто не услышал, и поставил на стол пару чашек. Эррор тут же обхватил одну из них руками — почему-то замерз так сильно, будто порывы ледяного ветра и снежная вьюга через окно пробирались с улицы в помещение. Из чашки высоко клубился белый пар, но совсем ничем не пахло. Эррор с наслаждением отхлебнул, но тут же поморщился, вытаскивая изо рта прилипший к языку золотой листочек. Их было много на дне — они плавали в чае, словно чудные морские скаты, которых Эррор видел однажды по телевизору. Подожди… А Найтмер разве не кофе молол?.. Но вслух Эррор почему-то сказал:       — Почему ты решил заварить эти листья в чай, если их мало?..       Найтмер, сидевший до этого максимально расслабленно, подпирая щеку рукой, сразу встрепенулся и стал серьезным. Эррор заметил, что он не отпил ни глотка.       — Эррор, — вместо ответа на вопрос низко сказал Найтмер. — Помоги нам.       — Что?       — Помоги нам. Эррор, помоги нам. Помоги нам… нам нужна помощь, Четвертый, ты слышишь?       Сюрреализм — как он есть.       Эррор проснулся.

4

      Даст был законченным пустословом и совсем ничего не понимал в законах построения рассказов. Повторял чужие мысли, коверкал смысл и руководствовался простотой слова. В общем, повествователь из него был никудышный, а переубедить его было невозможно, и это Эррор испытал на своей шкуре, когда пересекся с ним с утра. Он не был против компании, но когда ты пытаешься с точностью до грамма выверить пропорции муки в стакане, собеседнику, который говорит под руку, хочется вмазать.       Эррору нравилось готовить. Он просыпался спозаранку и каждое утро сначала долго и мучительно перемывал все ингредиенты (даже те, что помывки не требовали), затем перемешивал их в сотне разных посудин, мелко-мелко нарезал все нарезанное и ненарезанное, обыскивал кухню на наличие подходящей специи, жарил-парил ещё лишний час, намывал посуду, а на выходе получал среднестатистический полугорелый омлет, который уже и есть не хотелось: все интересное закончилось примерно на моменте снятия сковородки с плиты. К этому времени обычно просыпались остальные и очень радовались готовому завтраку, потому что им, по большему счету, было все равно, что есть. А Эррор радовался своей полезности, забирался на рабочую столешницу и жевал грецкие орехи. Потому что создавать было интересно, к тому же совершенно наплевать, получалось хорошо или нет.       В личной библиотеке Найтмера Эррор нашел книгу рецептов «на каждый день» и был уверен, что для него она могла дать намного больше, чем все написанное в инструкции Хранителей. Ту он даже не забрал из Анти-Пустоты. Возможно, напрасно.       В этот раз Даст спустился рано: если судить по темноте за окном, даже Найтмер еще не проснулся. Эррор аж противень выронил, не ожидав никого увидеть.       — Не спится, — коротко объяснился Даст и уселся за стол, пристально наблюдая за каждым чужим действием. — Чего кашеваришь?       — Творожный кекс… — задумчиво перелистывая страницы кулинарной книги, протянул Эррор. — Как думаешь, лучше с зеленью и сыром или с абрикосами?       Даст призадумался, подпирая рукой подбородок.       — Папирус любил без всего. В принципе всю еду: ему нравилось экспериментировать, смотреть по-новому на блюда. — Даст со свистом втянул воздух через носовую косточку, вспоминая: — Киллер любит сладкое — зальет вареньем; Хоррору совершенно насрать, что есть; а «этот» приправит кинзой своей, которую никто не ест, кроме него. Пусть каждый делает, как любит.       — А ты?       — А я люблю, как Папирус.       Эррор кивнул. Возможно, это одна из тех вещей, которые он никогда не поймет. Извечная и безоговорочная любовь к брату. Если ему как-нибудь выдастся минутка порассуждать об этом, то он придет к выводу, что из него получился бы никудышный Санс. Ему даже не представить, каким был бы «его» Папирус. Хранителя разрушения обделили и способностью создавать картинки в мыслях, какой цинизм!       Эррор мог бы сейчас по своему излюбленному обычаю начать задавать вопросы, но был слишком занят творогом с раздражающими комочками, которые всегда застревали в зубах. Даст скучающе дремал, а Эррор орудовал миксером.       Первое впечатление о Дасте заключалось во всякого рода разновидностях двух слов: «отщепенец» и «циник». На деле, обычно так и оказывалось, но он, как неблагородный металл, запросто вступал в реакцию со всякого рода аналитическими статьями и тестами; пытался понять себя, а когда подумал, что понял, решил начать понимать и всех остальных. Получал по лицу, разумеется.       «Эй, Киллер, — окликивал кого-либо из ребят Даст. — А ты флегматик, сангвиник, холерик или меланхолик?»       «Он алкоголик, — заявлял в ответ Найтмер».       Со вторым была отдельная дилемма: он не подходил ни под какие типажи, выдуманные жителями Мультивселенной, что невозможно злило Даста. Он просто звал его «этот тип», пренебрежительно разбрасывался словами, но неизменно был Найтмеру верен. Как и все.       Пока Эррор возился с противнем, Даст допивал третью кружку чая, неприлично напоминающего разбавленный бензин. Нет, сначала он и правда пил чай, некрепкий, из пакетика, молча наблюдая за всеми действиями Эррора, который пытался замотать миску с творожной массой полотенцем — для настаивания; через десять минут без изменений Даст заварил вторую порцию все тем же пакетиком, а ещё через десять — следующую. В итоге пил кипяток цвета бледного весеннего бутона. В пакетике, между прочем, изначально был Эрл Грей.       Когда Эррор оставил духовку разогреваться, терпение Даста иссякло, и он со всей возможной выразительностью в голосе спросил:       — А вот если бы тебе дали выбор: стать одиноким мучеником, но бессмертным или умереть прямо сейчас, но в окружении своей семьи, — что бы ты выбрал?       — Это ты к чему сейчас? — удивился Эррор нарушенному молчанию.       Но он бы соврал, сказав, что вопрос не вогнал его в раздумья. У него никогда и не было семьи, поэтому представить, каково это, было затруднительным. Ребятам он, вроде, даже нравился. Может, конечно, из чисто корыстных побуждений — с Найтмером вопросы реши, помидоры принеси, наготовь пироги, выслушай да помоги. Но пусть так; они, быть может, даже смогли бы за него постоять. В схватке с Инком подбадривающе кричали бы, метались косточками и размахивали кулаками. Ребята были пришибленные, но хорошие. Верные до потери пульса Второму, потому что он их когда-то забрал из кошмара — со всей иронией произошедшего.       Эррор задавался вопросом: а дрался бы за них Найтмер?       — Не бери в голову, — ответил Даст непонятно на какой из вопросов. — Я просто вспомнил кое о чем. Хочешь послушать историю?       Эррор согласился. Даст сощурился, придав своему лицу подобие многозначительности, и начал говорить. Его голос оказался глубоким и томным, с мягкими растянутыми интонациями — этакий успокаивающий журчащий ручеек, который завороженно ловил маленький Эррор.       — В одной из вселенных, на окруженной лесом фабрике родился монстренок. Он был уродливым — и в то же время обладал удивительным спокойствием и добротой. Он никогда не покидал пределы фабрики, не знал, что существовало что-то за границами леса, в котором притаилось здание. Не понимал, куда исчезали сменяющиеся сотрудники, где оказывались после ухода в чащу. Быть может, от этого ему было легче.       Эррор откровенно увлекся. Он, не отрываясь, вслушивался в повествование. Про себя он решил, если будет необходимость слушать его всю оставшуюся жизнь — он будет не против. Это была какая-то неизведанная сентиментальность художественного слога, совершенно не свойственная его складу ума. Слушая, он глядел в окно, за которым теперь бесновалась непогода. Когда рассказ дошел до того места, когда мальчик стал свидетелем исчезновения директора и слепо бросился следом, Эррору показалось, будто он действительно увидел это — внизу мелькнули убегающие в лес босые пятки, а потом дробный стук по бетону разнесло по всей округе: был град.       — Но, знаешь, никого монстренок не нашел в итоге.       — Почему?       — Фабрику закрыли за ненадобностью, и директор просто вернулся в город. Кто был родителем ребенка, никто не знал, и его бросили там одного. Будто он был един с бетонным зданием, не воспринимаемый живым существом. Он и сам бы не согласился уйти, не думаешь? Он всю жизнь прожил в чертогах фабрики, не знал ничего о мире вокруг, и у него не было будущего. Но это мои мысли, каждый в рассказах видит что-то свое…       Итогом, конечно, была смерть. Финал открытый, — хотя Даст наверняка и понятий таких не знал, — но было очевидно, что ребенку в лесу, на заброшенном предприятии без возможности к существованию, невозможно было выжить. Судьба незавидная. И Эррор лишь с трудом вздохнул — ну не мог Даст придумать нечто такое. Не надо было слушать, в конце стало страшно. Далеко не за вымышленного ребенка, брошенного в бетонных стенах. За себя — в бесконечной анти-пустоте.       — Эй, ты чего?..       Эррор осел на пол, глотая слезы. Он даже кружку, полную мыльной воды, не выпустил из рук. Потому что его финал был такой же — и как итог, ни на что повлиять уже нельзя. Так что он был сам виноват. От своей несчастной судьбы не убежишь. Даст пытался до него докричаться, беспокойно размахивая руками, но Эррор мог лишь завывающе тянуть буквы.       А последней каплей стал валящий из духовки дым. За всеми этими байками он совсем позабыл о запеканке. Эррор бросился к ней, открыл дверцу и дернул противень на себя, совсем не подумав о его температуре.       — Ай!       Противень, отпущенный обожженной рукой, съехал вниз по открытой дверце духовки на пол. На нем лежало нечто, выглядящее не слишком съедобно и ещё более грустно, чем сам Эррор, который был готов помереть в этот самый момент: ужасный день, ужасный рецепт, судя по которому запеканка должна была печься ещё двадцать минут, ужасный рассказ и ужасная хранительская жизнь, сломанная ещё до ее начала. Чтоб весь этот мир…       — Чего ревем, кто умер? — Найтмер был спокоен, как глыба.       Он обошел кухонный стол, за которым сидел растерянный Даст, и бросил заинтересованный взгляд на противень.       — Эта плюшка что ли? Ну вас всех, реветь еще. Похороним ее со всеми почестями, — у него еще и хватало совести улыбаться.       «Плюшку» реанимировали срезанными краями, и внутри она оказалось почти сырой.       — Это проблемы в духовке, рецепте или у меня с головой? — тихо возмущался Эррор, отдирая от противня прилипшую пергаментную бумагу.       Найтмер наблюдал за ним с неопределенной полуулыбкой, прихлебывая чай из прозрачной ребристой кружки с золотой ручкой.       — Какое напряжение!.. — вздохнул он.       — Где? — удивился Даст, оглядываясь по сторонам, будто в поисках оголенных проводов.       — У вас обоих. Даст, если ты будешь обижать других членов отряда, я тебя вышвырну.       — Да я что?! — Даст даже не понимал, в чем его обвиняют, и уже был готов начать возмущаться, — Я просто пересказал, что мне снилось.       Найтмер задумался. Он достал из кармана записную книжку и что-то начал в ней искать, нахмурился, кашлянул и сказал:       — Фабрика в лесу… И что вас так огорчило? Сон как сон, даже не самый страшный.       Эррор не знал, что ему ответить. В голове крутилась не одна причина такой его глупой реакции: жалость к себе и малый опыт в чтении таких вот художественных историй. А откуда? В анти-пустоте он вдоль и поперек изучил хранительскую книжку без намека на художественность, потом принялся за кулинарную. А сны он не запоминал, к своему удивлению, кроме… Стоило ли спросить об этом у Найтмера? Он сомневался.       Даст потянулся к стоящей на столе вазочке с фруктами, разломал сочную ярко-желтую абрикосину, засунул половину в рот, и, хлюпая соком, сказал:       — Мне вообще до п…       Эррор хмуро кашлянул, о стол звонко стукнулось дно блюда. Найтмер скучающе скривился, когда перед ним оказалась тарелка с запеканкой.       — В следующий раз попрошу Дрима вам сны отправить. Быть может, на завтрак что-нибудь интереснее будет.       Кстати о снах. Эррор, хватаясь за мнимые обрывки воспоминаний, вспомнил все, что видел сегодня ночью. Пытался размышлять самостоятельно, но это вдруг показалось ему настолько коварно-важным, когда Найтмер заговорил о Дриме, что теперь он точно считал себя обязанным во всем разобраться.       — Утра всем! — бодро помахал Киллер, заходя в кухню.       За ним, уныло ковыляя, шел Хоррор. Они уселись по разные стороны стола и тут же принялись что-то бурно обсуждать — пришли новые сплетни из других вселенных. Как опять начудили «Светлые» — Инк и Дрим в частности — Эррору слушать не хотелось.       Он поговорит с Найтмером позже.

5

      Когда Хоррор с Дастом пробовали звать Эррора сыграть в карты, он давал понять, что занят, и потом демонстративно громко встряхивал коробку крупы, чтобы те поняли, что занимаются неблагодарным делом. Они смущенно улыбались и переставали к нему лезть. На время. Дожидались, пока будет готов ужин, а после все-таки предлагали партейку… Всех такой расклад более чем устраивал. И Эррор почти адаптировался обходиться без Найтмера. Приходы и уходы того из дому почти не волновали его, хотя и были довольно заметными. Он исчезал почти ежедневно, в случайный момент, и никто никогда не мог определить, когда он сделает это вновь. Эррор задавался вопросом, куда же тот уходит, пытался спросить в одну из многочисленных прогулок, но Найтмер не был бы собой, если бы вместо ответа не выдал что-то размытое. «Ты знал, что Солнце никогда не сменяется Луной? Просто в какой-то момент ты решаешь, что больше не хочешь света».       Вот и сегодня ему пришлось уйти. Но на этот раз Эррор знал, почему. Он тоже это чувствовал — постепенно нарастающий дисбаланс. Поэтому, несмотря на темный и промозглый вечер, он вышел во двор и стал вглядываться в темноту, пытаясь проглядеть сквозь тучи причину этого. Он и сам не знал, что пытался там найти, ведь нигде нельзя было увидеть другие вселенные так же ясно, как в Дудл-сфере. Это его успокаивало.       Нестабильный климат этой вселенной был уютным. Даже зачастую затянутое тучами небо не вызывало дискомфорта. Хотя и было очевидно, что вселенная прямо реагировала на эмоции Найтмера, его самого он редко видел злым или хотя бы расстроенным. Даже в такие времена.       Безоблачные дни и ночи — особо тихие. Но они же заставляли Эррора задумываться о чем-то главном. О смысле жизни, например. Его бессмысленной, оборванной, даже не успевшей начаться, жизни. И ему хотелось пойти с Найтмером, но тот в очередной раз ушел, не предупредив.       Найтмер был для Эррора почти неприкосновенным, но это не мешало навязчиво и совсем бесстыдно засыпать его вопросами. А Найтмер пытался докопаться до сути, внимательно слушал, порой смеялся, но в конечном итоге всегда знал ответ. Хотя у него явно были другие заботы, и Эррор, пусть неосознанно, но ему мешал. Поэтому он боялся, что рано или поздно Найтмер не заговорит с ним о чем-нибудь важном. И тогда мир полностью рухнет. Но было ясно, что этот момент наступит нескоро. Или даже никогда. Потому что Эррор старался контролировать себя, одергивал после каждого неуместно заданного вопроса. Он мечтал перестать задавать их, но его постоянно тянуло спросить что-нибудь глупое. Например, что такое счастье, после неуместно брошенной фразе о счастливом конце одной из книг. Но Найтмер не собирался рассказывать ему. А хотелось.       Потому что — как бы описал счастье Хранитель Негатива? Присуще ли оно ему? Эррор почти выл от интереса, но, впрочем, быть может он и не понял бы ничего в чужих словах…       Эррор зашел обратно в дом. Найтмер должен был вернуться с минуты на минуту, а пока его позвали опять во что-то играть. Может, пробовать настойки, но и этого Эррору хотелось не больше, чем проигрывать желание в дурака. Надо было чем-то занять себя. Эррор поднял упавшую на пол бутыль. Оказалось, что она пустая.       — Давай иди сюда, глючное чучело! — схватил его за шкирку Даст и потащил за стол.       Хоррор уже тасовал карты, улыбаясь каким-то своим мыслям. В его руках мелькали цветные рубашки карт: изысканно расписанные, с изображением витиеватого золотистого дерева на них. Киллер стоял, облокотившись о подоконник, и, наклонив голову, делал вид, что это все ему неинтересно, но краем глаза все-таки посматривал на то, как Хоррор тасует: на случай, если поймает на шулерстве. Все расселись кругом, молча. Для них карты — какой-то особый вид терапии: всегда рабочий и слишком замудренный.       — На что играем? — с азартом спросил Хоррор, оставляя колоду перед собой.       — На фантик от конфетки, — фыркнул Киллер, так и не заметив ни следа обмана.       Хоррор посмотрел на него и ухмыльнулся. Эррор отодвинул в сторону бутылек, стоящий перед ним на столе. Разлить киллеровскую настойку — не лучшая перспектива. Тем более, когда рядом карты: без игры каждый из членов банды станет невменяемым параноиком с психопатичными замашками. Поменяется немного, разумеется, но так они хотя бы били друг друга пиковыми тузами вместо палиц.       — На фантиках мы далеко не уедем, — сказал Даст удрученно.       Он подхватил бутылек и заглянул в горлышко, пытаясь на глаз определить содержимое. Хоррор кивнул.       — Можно на раздевание.       Но Даст отклонил предложения, заявив, что на раздевание играют только проститутки и те, у кого совсем нет вкуса. Хоррор заметил, что Даст подходит под оба определения.       — А на желание играли в прошлый раз… — Заключил он, откидываясь на стуле. — На деньги?       Киллер в задумчивости оглядел игроков. Идея выиграть какую-нибудь сумму была заманчивой. Скорее из примитивного азарта, чем желания в действительности обогатиться, сидя в компании каких-никаких, но друзей.       — А у меня нету, — стыдливо пробормотал Эррор, и тут же перед ним плюхнулся мешочек с монетами…       Тот самый, найденный ребятами дó. Будто Найтмер тогда предвидел, что случится с этими деньгами: не пропили, так проиграли. И пусть друг другу.       — Все равно все деньги в итоге так и остнутся в общей казне, — пожал плечами Хоррор и принялся раздавать карты.       — В переводного и подкидного! — Киллер совсем зажегся азартом.       — О, звезды… — Эррор был не уверен, что сейчас ему нужно играть, вместо того, чтобы заниматься своими немногочисленными делами.       На столе оказалось несколько крупных монет, несколько медяков и блокнот для ведения подсчетов. Шел разговор, но Эррор совершенно не мог включиться в него и понять: о чем. Киллер, закусывая губу и нервно постукивая по столу, напряженно смотрел на веер карт, переодически поддакивал: «Да конечно! Он тот еще п..!», по мере того, как карты перекочевывали из рук в руки, настроение его, обычно каменно-нейтральное, становилось все оживленнее. Он подкинул Эррору бубновую даму, и тот ее неуверенно взял. На кону стояло чуть меньше пяти золотых.       Эррор задумался, совсем позабыв следить за стремительным ходом игры. Ему-то эти деньги даром не сдались: еще тогда он впервую очередь думал о том, как бы они пригодились остальным.       — Не щелкай клювом, тебе отбиваться, — Даст толкнул его в плечо, указывая на выброшенный Киллером бубновый валет.       Эррор, не задумываясь, отбил его ранее полученной от него же дамой и скинул карты со стола в «бито».       — Ты бы, дурень, так козырями не раскидывался, — заметил Даст, получая от Эррора две десятки.       — Буби — козыри?! — выкрикнул Киллер, подскакивая с места. — Я забы-ы-ыл!       Эррор прыснул в кулак: настолько смешно Киллер страдал — лицом в стол. Перед Хоррором оказался трефовый туз.

***

      — Нет, ну подумать только! Они готовы нам глотки перегрызть, вот даже за день до сошествия: помните же? — Хоррор преспокойно перебирал в руках свои шесть карт, хитро глядя в глаза Дасту.       — И не говори. Мудаки и ублюдки, — резво отозвался тот, сводя надбровные дуги. — А мы ведь что?       Хоррор хмыкнул. Киллер, как завороженный, следил за его пальцами. Фаланги настукивали по глянцу рубашек карт простенький ритм: два через два, чередуя количество пальцев, совершавших удар. Хоррор ухмыльнулся и сделал ход.       — Да мы как обычно.       Эррор бросил взгляд в сторону Киллера, чтобы уловить чужую реакцию. Тот в ярости стукнул ладонью по столу достаточно сильно для того, чтобы карты подскочили на месте, и верхние карты скатились с колоды, накреняя ее Пизанской башней. Перед ним, предательски улыбаясь, лежал трефовый валет. Бурча что-то себе под нос, Киллер взял его и подкинутый Дастом червонный. Затем начался следующий кон. Эррор смотрел на карты с непроницаемым лицом, но то и дело бросал взгляд на Даста, вспоминал выбывшие карты и пытался рассчитать, что ему можно подкинуть…       В разговор Эррор не вникал, потому что ему были непонятны чужие расстройства. Ему приходило в голову, что за связи с Найтмером выходцев из «злых» вселенных недолюбливали, но разве так не должно было быть по умолчанию, исходя из всех законов Баланса?       В начале следующей партии было решено поменять направление ходов против часовой стрелки, ибо Киллер, раскрасневшийся со злости, заявил, что откажется играть, если под него будет ходить Хоррор. На кону уже лежало семь с половиной золотых, когда карты перестали их слушаться, и все козырные ушли в самом начале кона. Эррор не ставил под сомнение вину в этом пузатой бутылки виски.       — В идеале, каждый должен спустить последний золотой перед тем, как умереть. Чтобы умирать с нулем на счету, — улыбнулся Хоррор и бросил какую-то неподходяще мелкую карту на стол.       — Тогда я должен был помереть три дня назад, — заявил Даст и, не сумев отбиться, взял карту себе. — Чтоб мне сдохнуть, ни одной червы!.. Вот это вы бы охренели, конечно, сдохни я прямо сейчас.       Эррор глянул в свои три карты: червонная десятка, трефовый туз и бубновый валет. Сделал ход он именно последним. Киллер посмотрел сначала на карту сурово, потом на Эррора. Повисло напряженное молчание, исход которого был ясен, как пенек… Эррор с невинной полуулыбкой смотрел в ответ, когда тот брал карту себе, не сумев отбиться.       — Мы бы охренели, если бы Килл взял хоть один раунд, — рассмеялся Хоррор.       Он выглядел очень довольным, что даже в пустой глазнице, где-то в глубине, мелькал непривычный огонёк. Это карточная магия работала так, или Эррор начинал путаться в оттенках его настроения? Впрочем, значения не имело. Достаточно было того, насколько его глаза оказывались открыты в такие моменты. Как будто он и не был причастен ко всему негативу его вселенной. И этой тоже. Хоррор для Эррора, казалось, являлся даже бо́льшей загадкой, чем мог предстать извечно разбрасывающийся нуждающимися в трактовке фразами, сарказмом и загадками Найтмер. Хотя бы потому, что какое-никакое понимание хранительской психологии у Эррора имелось. Искаженное, понятное дело, под гнетом проведённого в анти-пустоте времени, но нажитое за недолгое пребывание здесь.       И сейчас, хитро глядя по сторонам, Хоррор вел какую-то одному ему понятную игру в карты. Параллельную остальным. Ходил будто не под них, и отбивался не с ними. Насвистывал что-то и был крайне…       — Счастлив?..       — Чего? — оторвался от игры Хоррор, обращая на Эррора внимание.       Тот сам не заметил, как его мысли проникли через шаткую стенку подсознания и вырвались наружу.       — А… Да просто Найтмер говорил, что в его вселенной все создано из негатива. Почему тогда мы можем здесь быть, ну… довольны? Почему вселенная не отдает нам свой негатив? Или почему не забирает наш?       Даст присвистнул и откинулся на спинку стула, заинтересованно сощурив глазницы.       — О, просто представь, что ты стул! — повеселев, сказал Киллер, укладывая стопку набранных в ходе игры карт себе на колени.       Даст презрительно проследил за этим действием, пытаясь подловить того на жульничестве, и на вздохе выругался:       — Ты кретин что ли? Какой к чертям…       — Нет, на самом деле это имеет смысл, — вдруг отозвался Хоррор.       Все, включая Киллера, который, кажется, и сам удивился, что эту бредовую идею поддержали, посмотрели на него. Хоррор только пожал плечами, чуть нахмурился и бросил карты на стол.       — Вот будь ты стулом, — будь мы все стульями, — созданными из некой материи, способной принимать любую форму… Стали бы мы отпиливать одну из своих ножек, чтобы она перевоплотилась в дополнительную ручку для чайника? И также обратно: нужна ли нам вторая спинка, которую можно было бы забрать из оставленной на сиденье сумки? Вещи умнее, чем может показаться.       Хоррор улыбнулся и вернулся к картам, выкидывая на стол червонную десятку. Даст нахмурился — у него так и не было ни одной червы, которой можно было бы отбиться.       — Если бы твоя проклятая десятка решила нарушить принципы и превратилась в пиковую, я бы расцеловал эту вселенную.       В итоге выиграл Хоррор. Он с наслаждением сгреб к себе все монеты со стола и удовлетворенно их пересчитывал. Даст в разочаровании отбросил колоду и откинулся на спинку стула. Киллер, похоже, потерял всякий интерес к происходящему. Магия карт улетучилась сразу же, азарт спал на нет, и Эррора это, по большему счету, успокоило.       А вскоре вернулся Найтмер. У него на лице умиротворенно замерло облегчение. Он сел рядом с остальными и бросил взгляд на довольного Хоррора. Из мешочка выкатилась одна из монет, он подобрал ее и принялся вертеть в руках.       — Выиграл что ли? — догадался Найтмер.       Он уже знал ответ на свой вопрос. Увидел его, когда Хоррор собирал монеты: вид у него был такой, будто он не оставил шайку лохов в дураках, а получил премию за лучшую игру в карты за все времена Мультиверса.       — Давай партейку? Отыграюсь за остальных, — ухмыльнулся Найтмер и подхватил колоду.       Хоррор тотчас нахмурился, ссутулился и оценивающе на него посмотрел, прикидывая свои шансы. Но потом махнул рукой — мол, давай. Пыл его, правда, тут же поутих, сменившись показным безразличием к играм и к картам. Все это сразу чувствовалось по его потухшим глазам, которые следили за Найтером с молчаливым презрением. На деле едва заметным, но вполне очевидным для хранителя Негатива — оно чувствовалось почти физически.       — Три игры, — объявил Найтмер, когда раздал им двоим карты. — Киллер, можешь следить за ходом игры.       Тот тут же оживился, ответственно принимаясь за поручение.

***

      Третья партия подходила к концу. Первую, неожиданно, взял Хоррор, в самом начале игры вытянув козырного туза, вторую — Найтмер, победив почти без козырей, а в третьей шансы были почти равны — большинство крупных козырей были выбиты где-то в середине игры.       У Хоррора оставалась одна карта, у Найтмера — две, был его ход. Эррор боролся с желанием подойти и заглянуть в чужие карты, но в этом не было необходимости, ведь интрига должна была разрушиться в ближайшие несколько минут.       — Мой дорогой Хоррор, — протянул Найтмер, хитро глядя на соперника. — Скажу так: у меня две карты одинакового номинала, одна треф, вторая червы. Но какую бы из них выбрать?..       Хоррор нахмурился и покосился на Киллера, всю игру расписавшего в блокноте выбывшие карты. Козырей в игре не осталось, и сейчас от масти чужого хода зависел исход игры. Все замерли в ожидании, а Найтмер будто игрался с ними: вытягивал то одну, то другую карту, притворно задумывался и постукивал по столу.       — Так-так… Пожалуй, я пойду… — и глянул на Киллера, нервно закусывающего костяшку указательного пальца. — Как насчет черв?..       Хоррор оставался непроницаемо холодным.       — Или нет! Я пойду под тебя трефами. Не против, если я пойду трефами?       — Перестань, — прошипел Хоррор, и только тогда в голосе стало явным его беспокойство.       Найтмер улыбнулся настолько хитро и широко, что стало очевидным, за кем останется победа. Он читал их всех, как открытые книги, черкал маркером по строчкам и загибал уголки страниц, оставляя себе закладки.       Трефовый валет оказался на столе.       — Да чтоб тебя! — выругался Хоррор, вскидывая кулаки.       У него была червонная дама.       — Это нечестно! Ты же знаешь, что так нельзя делать?       Найтмер пожал плечами:       — Покажите мне в правилах, что нельзя использовать способность выявлять негативные эмоции в ходе игры в дурака. Так делают почти все, у меня просто более усовершенствованная технология, — и улыбнулся так искренне, без толики иронии, что с ним никто не стал дальше спорить.

6

      Когда день выдавался буйным (что всегда недвусмысленно соответствовало буйности Найтмера), Эррор оказывался на верхнем этаже, куда в другие дни никогда никто не ходил. Дверь была в конце коридора, спрятанная в самом углу и, обитая бурым велюром, казалась совсем неприметной. Ее решался отворять только Хоррор, выходец из вселенной, где смелости монстрам не занимать. Лестница за ней, скрипучая и пыльная, тянулась вверх крутыми, узкими ступенями, по которым ребята шли друг за дружкой, пытаясь не дышать. Киллер любил в те моменты выдавать одну из своих дурных присказок: «тут ни вздохнуть, ни пернуть, и водки нету». Его посылали во все возможные нецензурные места.       А наверху они играли в шахматы. Прямо на полу стояло две доски, но пользоваться позволялось только одной: вторая была занята вечной партией, которая, по словам ребят, длилась не первый месяц. «Черные» были в удручающем положении: фигуры стояли по разные края доски, загнанные в ловушку, лишаясь всяких вариантов ходов. И доску все старались обходить стороной.       Тесную темную комнатку прозвали «клубом зла и шахмат». Почему «зла»? Первая причина — это изредка заглядывающий туда Найтмер, чтобы посидеть час-два с сигаретой в зубах над той самой вечной партией, поразмыслив над результатами ходов, чтобы потом сдвинуть одну из его черных фигур и разочарованно вздохнуть: подставил ладью под удар чужого коня. Он окидывал доску унылым взглядом и снова уходил. Что было после этого, Эррор не понимал, но от него и не требовалось: вторая доска была занята более интригующей игрой.       Сначала он просто наблюдал со стороны: партии Хоррора и Даста выдавались особенно шумными. Киллер обычно крутился вокруг них, поочередно отвлекая от игры, потом получал в какую-нибудь из костей тяжелой фигурой коня, обижался и принимался докучать Эррору. С Киллером редко кто соглашался играть, ведь он имел привычку жульничать — воровал фигуры с доски и рассовывал их по карманам. А потому пытался воспитать себе соперника, который закрыл бы глаза на его проделки.       — А пото-о-ом тебе можно будет сдвинуть пешку на е6.       — Зачем?       — Да потому что ты за «белых» играешь! — логика железная, разумеется. И ведь Киллер решил уже, какие фигуры получит Эррор. Может, в игре за «белых» заключалась горькая ирония судьбы.       Но доску им Хоррор с Дастом освободить не успевали. Происходило будто по часам: один из них да начинал беситься, кричал, переворачивал доску на другого и разбрасывая фигуры по полу; а кто все-таки выиграет решали в настоящей схватке умов — то есть на кулаках. Это была вторая причина, почему в названии клуба числилось «зло». Могло показаться, что никто из них даже не пытался играть, а только поочередно перемещал фигуры по клеткам, придаваясь заумным позам. Создавалось впечатление, что саму игру в этом доме по-настоящему любил только Найтмер, а потому смысл второго слова, «шахматы», оставался за гранью понимания. Ребята — это «лучше бы в картишки».       Когда туда попадало виски, это становился просто «клуб зла». Хоррор задумчиво взбалтывал стакан, заявляя, что исход партии ему давно известен, предписан кем-то «свыше» и совершенно предсказуем. Даст слал его куда подальше, уже потерявший всякую возможность соображать. Он злился беспрерывно: алкоголь плохо влиял на его самоконтроль, делая предельно агрессивным. А Киллера тянуло на откровенности, он приваливался к стене и тянул слова еще сильнее, чем в трезвости:       — Ну ты послу-у-ушай, Эрри…       — Когда-нибудь я запрещу так себя называть.       — Все иллюзо-о-орно, друг мой! На самом деле шахматы — блеф, хлеще чем в покере. И На-а-айт блефует. В партии с Инком.       — В чем?! — Эррор аж подавился совсем неиллюзорным виски.       Киллер лишь пренебрежительно махнул рукой в сторону второй доски. Белые фигуры вдруг обдало легкое свечение, переливающийся сгусток магии подхватил одну из них, и конь сшиб с доски ту самую черную ладью. Противник был близок к шаху.       — Найт вернется чере-е-ез… месяцок, может. Инк все равно его обыграет. А я говори-и-ил, что надо его ферзя спиз…       — О, Звезды!       Эррор взвыл и захотел тотчас же, по примеру Даста, свернуть доску. Партия, мать их, у Найтмера с Инком. В шахматы! Взаимосвязанные через пространственные коридоры дóски… Понятно теперь, чем хранители занимались в отсутствии четвёртого.       — А чего ты сердишься? — Киллер зевнул, разминая позвоночник. — Пусть лучше фигуры гоняют. Они же тоже, ну типа-а-а… балансные. «Белые» против «черных», добро против зла, Инк против… О-о-о, Даст, подлей-ка мне!       — Сам подлей, я сваливаю из этого цирка.       — Чего-о-о?       — «Этот», — Даст говорил про Найтмера, никогда не называя его по имени, с той пренебрежительной интонацией, с которой часто перешептываются о нелюбимом преподавателе. — Совсем тухлый сегодня. Пойду ему негативы вырабатывать: буду разбивать кирпичи о головы. Или головы о кирпичи… Я за разнообразие.       Негативами они прозвали то нематериальное, вокруг которого и строилось существование Найтмера, получаемое из страданий монстров по всему Мультиверсу. Сейчас запас негативов, кажется, невольно пополнил Эррор…       — Я пойду с тобой, — подскочил он с места.       Найтмер не один здесь хранитель баланса, так почему бы Четвертому однажды не распорядиться вселенными? А «этот» вон пусть в шахматы играет. Кирпичи — веселее. Но за край куртки его дернул Киллер и усадил обратно:       — Ну нет. Этих отговаривать бессмысленно, а себя ты пожалей. Им же такой втык от Найтмера будет потом.       — С чего бы?       Киллер дождался, пока Хоррор и Даст покинут чердак, чтобы облегченно облокотиться о стену, вытягивая ноги и блаженно прикрывая глазницы.       — Сам посуди: если бы ты был Инком и во время перемирия застал пешек, — тут Киллер ухмыльнулся, — своего врага за разбоями, что бы ты ему предъявил? И что бы предъявил потом Найт? Они его ослушались, как-никак…       — Подожди, — Эррор размял напрягшиеся плечи, обдумывая услышанное. — Какое еще перемирие?       Киллер приоткрыл одну из глазниц, словно в недоверии, потянулся и промямлил:       — Ну там, древо исходного мира, все дела. Оно же, типа, ну, знаешь, из-за нас не работает. Вот Инк, короче, Найтмера и прессанул, чтоб тот перестал вселенные уничтожать, и было объявлено перемирие на неопределённый срок. Тоска-а-а…       Эррор задумался и безвольным мешком опилок съехал вниз по стене, упираясь в нее макушкой. Это в размышлениях помогло слабо, зато он обратил внимание на скосые деревянные балки мансардной крыши, потрескавшиеся от влаги. Он читал о древе в книге хранителей, знал о его магии, а потому не мог понять, как оно могло «не работать». Как могло массивное переплетение ствола потрескаться точно так же, как деревяшки на крыше какой-то паршивой вселенной? Или, к примеру, как витиеватые корни, подпитываемые бесконечной магией Мультиверса, могли иссохнуть, точно те травы, излюбленные Найтмером для заваривания чая? Вспомнился тот сон, о котором Эррор так и не спросил.       — Ну их, дурней. Пошли груши сушить? — сказал Киллер.       — Чего? Какие еще груши?       — Для настоечки. У меня два дня назад последнюю купили.       — Ты их еще и продаёшь? — изумился Эррор.       — Ну конечно! А как ты еще предлагаешь мне зарабатывать? — Киллер, кажется, почти обиделся. — Мне еще скин в игре купить нужно…       Пошли сушить груши. Кирпичи и в правду интересней…

7

      Целый месяц существования в этом мире отпечатался в сознании Эррора четким, как фотография, рисунком. И ему совсем не требовалось никаких подтверждений, что его не придадут. Не хотел думать об этом, пока все было хорошо.       Вот тогда все должно было измениться. Когда он оказался во сне на дне собственной души и увидел, как свобода осыпается со своих стеблей, — почему он оставил свой долг и последовал за ней? Тогда же было древо, снова, снова листья и снова крик о помощи. Была ли в этом его собственная воля? Или воля обстоятельств? Почему же все переменилось так стремительно? И в каком он теперь оказался положении? Во сне ответить на вопросы не получилось, и, проснувшись, Эррор сразу решил спросить об этом у Найтмера. Как-нибудь невзначай, тайком, не вызвав подозрений. Хотя, в случае с Найтмером, тяжело остаться незамеченным в своих переживаниях — он негатив чувствует за три километра и через кирпичную стену.       Эррор постучал в его комнату примерно в девять часов утра. За дверью послышалось копошение, и вскоре она открылась.       — Прости за беспокойство, — начал Эррор, проходя внутрь. — Я хотел бы спросить. Или поговорить.       Он попытался привыкнуть к стоящей темноте. Окна были плотно задернуты шторами, которые никогда не открывались. У Эррора на секунду пронесся в черепушке вопрос: как Найтмер узнает погоду за окном? Но он вовремя понял, что спрашивать такое совершенно глупо — он чувствует ее, конечно. Когда Эррор поднял взгляд, ему показалось, что Найтмер глядит на него в упор с оценивающим прищуром.       — Спрашивай, — голос совсем отличался от показавшегося ему серьезным лица, поэтому Эррор списал это на игры воображения и постарался скрыть охватившее его смятение. — И проходи, не нужно в дверях стоять.       Осветила комнату лишь тусклая настольная лампа, шторы Найтмер даже не подумал одернуть. Эррор уселся в одно из кресел в глуби комнаты и тут притих. Былой энтузиазм улетучился за мгновение, ведь… А что говорить? Действовать нужно было осторожно: чуть бы затронул тему Инка и Хранителей — Найтмер бы догадался. Страх не отпускал, и Эррору никак не удавалось вспомнить что-то, о чем можно было бы поговорить. Сон постоянно издевался, забываясь почти полностью и проблескиваясь только в самых спорных моментах. Эррор рвано выдохнул и осторожно начал:       — Я говорил с ребятами. Много говорил, на самом-то деле. И, в общем…       Найтмер перебил:       — Да не переживай ты так из-за них. Они придурки, каких поискать. Не держи зла, если они что-то тебе наговорили, я знаю, что это не со зла. Они хорошие, на самом-то деле, — последнее предложение он произнес почти шепотом, копируя интонации Эррора.       Тот протестующе замахал руками:       — Нет же! Все наоборот. То есть, они и правда хорошие и ничего мне не наговорили. Поэтому я и подумал: у них же такие тяжелые судьбы, со всеми этими злобными вселенными, и вертятся они в этом нашем… — Эррор прервался и кашлянул в кулак, осознавая, что ляпнул. — Вертятся в Балансе, находясь буквально под крылом Хранителя Негатива. Так почему…       — Почему они счастливы? — прочитал его мысли Найтмер и улыбнулся так тепло, что Эррор ощутил это почти физически. — Понимаешь, их вселенные — негативные, так сказать, по умолчанию. Сам факт их существования уже идет в учет Баланса, а потому нет нужды заставлять бедных ребят еще и кошмарам пугаться. Со светлой стороной такого нет, кстати, и у Дрима работенки побольше — во всем Мультиверсе нет ни одной вселенной, где все было бы настолько хорошо.       Найтмер так уверенно говорил о негативных вселенных, что Эррор вздрогнул. Внезапная мысль прошибла насквозь грудную клетку — а что сам Эррор? Если взглянуть на ситуацию глазницами Найтмера, то к его шайке выходцев из негативных АУ присоединился… кто? Откуда? Скелет, без единого намека на прошлое или хоть каких-то воспоминаний о прошлой жизни. Ведь, если так посудить, Эррора в этом мире никогда не существовало. Ни как Хранителя, ни как жителя одной из альтернатив.       — Та-а-ак, — протянул Найтмер. — Ты уверен, что хотел поговорить именно об этом?       И опять Эррора прочитали, как открытую книгу. И если раньше он представлялся себе абстрактной философией на латыни, то после разговоров с Найтмером позорно осознавал, что был не сложнее текста той прилипчивой рождественской песенки, навязчиво крутившейся на улицах Сноудина.       — Мне снится что-то странное, и мне подумалось, что ты…       — Я ни при чем! — тут же отозвался Найтмер, комично одергивая руки, будто его собирались арестовать.       — Ох.       Эррор замолчал, раздумывая над дальнейшими словами. Как вообще подвести к нужной теме разговора, если Найтмер никак не связан с его ночными кошмарами? Хотя казалось бы!       — Ох? — переспросил тот, взволнованно сдвинув брови. — Сны могу посылать не только я, ты же знаешь. Если они…       Теперь его перебил Эррор:       — Нет, не Дрим. Это точно были кошмары. Может, даже что-то вроде наваждений, про… эм.       Эррор сильнее закутался в шарф, будто это был единственный шанс спастись. Любые слова застревали в горле, не успевали собраться, ускользали. Тревога нахлынула очень внезапно, и, звезды, как же Эррор себя винил за то, что осмелился переступить чужой порог.       — Нет, — пробормотал он. — Ничего. Не думаю, что тебе нужно это знать. Не стоит.       — Ты уверен? То есть, ты кажешься обеспокоенным, и если я могу тебе помочь, то расскажи об этом.       Весь диалог Найтмер пытался пригладить мятую черную салфетку к столу, но это действие не отличалось особым успехом. Впервые Эррор уловил краем сознания, что Найтмер начинал нервничать. Кажется, разговор ускользал. Стояла тяжелая пауза. Найтмер поднял глаза. Вцепившаяся в салфетку рука разжалась, и он уставился на нее с таким видом, будто видел впервые. Он прокашлялся, чертыхнулся, и теперь его голос звучал немного спокойнее:       — Можешь собраться с мыслями, если тебе нужно. Честно признаться, мне очень тяжело понять, что у тебя на уме. Порой ты противоречишь сам себе, Эрри.       К этому внезапному признанию Эррор был не готов. И, возможно, он всё-таки был книгой на латыни. Просто у Найтмера был переводчик.       — Нет. То есть, мне кажется, что это ерунда такая, честно! Я пойду, наверное… Просто сон какой-то, чего тебя тревожить, — тараторил Эррор, стараясь сделать свой голос как можно более спокойным.       Но дурные особенности организма все портили, и в словах то тут, то там проскакивали глюки, сбивающие произношение. Будто на стену со свеженаписанным на ней краской текстом вылили ведро воды, и все растеклось уродливыми разводами, похожими на забытые воспоминания.        — Все в этом мире важно. Но, если ты не можешь мне в полной мере довериться, то я не в праве заставлять тебя говорить. Просто мне не понять: ты ведь… уже пришел.       Эррор сглотнул, одергивая себя от готовности придаваться бегству. Не доверять Найтмеру, в общем-то, не было причин… Наверное.        — Извини?.. — только и пробормотал он.       — Я пойду сделаю чай, ты не против? Если тебе понадобится узнать что-то о снах, то можешь пользоваться моими записями.       Найтмер поднялся из кресла и подошел к шкафу у себя за спиной. Только в этот момент Эррор заметил, что все полки были заставлены тетрадями с широкими переплетами, сшитыми будто вручную. Они были расставлены в алфавитном порядке так плотно, что доски под ними прогибались, подпираемые нижним рядом.       — Боюсь, если я попытаюсь достать хоть одну, то вся конструкция развалится, — вслух заметил Эррор, искривившись в нервном смешке.       — Не развалятся. Только если ты не профессионал в разрушении супер-крепких вещей, — улыбнулся Найтмер и вышел из комнаты.       Будь у Эррора сердце, оно бы остановилось в это самое мгновение. Что еще за шутки такие?       — Я в замешательстве.       Но сказал он это в пустоту комнаты, кажется, даже беззвучно, потому что тяжелый звон в черепе затмил слова.       Эррор крутился вокруг стеллажа с тетрадями, словно вор вокруг сейфа, не зная, как к нему подступиться. Он делал это больше из любопытства, без толики надежды на то, что найдет в тетрадях хотя бы приближенную трактовку его снов. Но что он бы потерял, правда? И, возможно, Найтмер оценил бы эту заинтересованность в его трудах. А Эррор бы успел, как тот выразился, собраться с мыслями и понять, чего действительно хочет. Вытянул одну из тетрадей он на удивление легко. Она была под буквой «Т», потому что до верхней полки, заставленной томами под первыми буквами алфавита, дотянуться он не смог. Открыл на первой попавшейся странице и сел читать прямо там же, на пол подле стеллажа.       — Р. «Тропики». — Эррор вскинул бровь. — Вот только тропиков мне не хватало.       Он пролистал тетрадь до последней страницы, пропуская буквы.       — «Тяжесть под грузом обременения скверностью положения»… И где эти найтмеровские формулировки были в дурацких «Тропиках»?! — вздохнул Эррор, но тут же былое веселье сошло на нет.       «Ощущение того, что душа содержит тебя в себе, как в сосуде, давя вопросами и неоправданным чувством вины. Оно бывает как приятным, так и мучительным, и в зависимости от чувств, испытываемых во время сновидений, меняется в бесконечном разнообразии степеней». Не зная Найтмера и его любовь к поиску смыслов, трактовать записи было бы сложно, но… А знал ли Эррор его в достаточной степени, или это собственная душа шелохнулась при виде выведенных чернилами слов, так личностно резонирующих с ней? Будто Найтмер знал, что именно нужно было здесь написать. Насмехался сквозь время и самостоятельно, в самом деле, посылал Эррору те сны. И у кого теперь спрашивать?       — Это оно? — вдруг спросил Найтмер, склоняясь над Эррором.       Он вошел в комнату совершенно тихо, даже дверь не скрипнула. И это только для того, чтобы создать эту неловкость, которая тонкой леской связывает руки, оставляя на них больные царапины.       — Ай! — воскликнул Эррор, не ожидавший внезапного его появления, отчего стукнулся затылком о полку.       Найтмер глядел на него с усмешкой сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Эррор нервно передернул плечами. И на секунду промелькнула мысль, что тот вовсе не чай принес, а похоронку. На имя Эррора. Найтмер был чем-то до предела подавлен, и это было совсем удивительно, Эррор почувствовал от него стыдливое раскаяние — впервые в жизни.       — Что случилось? — забеспокоился он, поднимаясь на ноги.       — Да так, ничего. Не бери в голову.       Теперь они будто поменялись местами. Эррору не понравилось находиться в подобной роли, раздражало молчание и чувство, будто его не ставили ни во что, не доверяли. Он же искренне интересовался, хотел помочь, так почему Найтмер не…       — Ох, — повторился Эррор, стыдливо пряча лицо.       — Ох? — Найтмер улыбнулся. — Ты как? Собрался с мыслями? Если тебе нужно что-то сказать, лучше прямо сейчас.       — Что случилось?       — Киллер сказал, что ребята вчера ушли в одну из вселенных, устроили там дестрой и так и не вернулись. Я пойду к Инку, вероятней всего, он поймал их.       — Ох… — вдохнул Эррор, горло сдавило неприятным накатившим волнением.       — Буду надеяться, что он просто вернул их в родные вселенные. Не волнуйся, я разберусь.       Найтмер поставил поднос, который до этого держал в руках, на стол, и Эррор наметил, как же у него все-таки тряслись руки. Он подхватил кружку с чаем, сжимая ее почти до треска, и стремительно отпил. Через шторы сверкнула молния, и на улице раздался гром. Они снова сели напротив друг друга в кресла, грея руки о горячие чашки.       — Инка можно обвинить в девяносто девяти процентах всех проблем Мультиверса, — Эррор покачал головой.       — Не преувеличивай, Эрри. Максимум в девяносто семи.       — Для всего Мультверса Инк меня убил.       Эррор выдохнул. Потом еще раз, и еще. Наконец, сжав в руках тетрадь, начал. Он говорил и сам поражался собственному спокойствию. Он говорил об Инке, о своей жизни, о балансе. Просто говорил, не контролируя поток слов. Он даже не задумывался о том, что может сказать что-нибудь лишнее. Найтмер же, наоборот, слушал очень внимательно, ловя все сказанное и не произнося ни слова. Его лицо постепенно становилось все более удивленным и каким-то растерянным.       — Ты же не хочешь сказать, что Инк?..       — Не знаю. Мне казалось, не было никаких причин так со мной поступать. То есть, он же так трепетно относится в Балансу, а я… В общем, с Инком мы встретились ещё накануне праздника, в Дудл-Сфере. Он меня не узнал.       Закончив, Эррор стал ждать, что скажет Найтмер. Но Найтмер молчал долго. Его руки все это время теребили салфетку. То, что перед ним сидел потерянный Четвертый хранитель, видимо, ничуть не успокаивало, но правда об Инке, кажется, его надломила совсем. Эррор терпеливо ждал, вглядывался в складки скатерти. Затем он заговорил:       — Я не знаю, почему не решился покинуть антипустоту раньше, даже когда она меня сводила с ума. И еще: прости, что заставил тебя все то время выполнять мою работу.       Эррор не узнал собственный голос. Это было так странно и непонятно — говорить, говорить и говорить. Причем правду, которую до этого тщательно утаивал, пряча в запертом на замок ларце своих страхов. Он сегодня, пожалуй, сказал слишком много для самого себя.       Наконец, Найтмер поднял взгляд. В его глазах была бесконечная усталость, смешанная с неявной нежностью и чем-то, чему в этом мире еще не придумали название.       — Все? — неожиданно спросил Найтмер.       — А что еще?.. — не понял Эррор и теперь уже сам теребил край скатерти.       — Я имею в виду, тебе стало легче, когда ты рассказал об этом мне сам?       — В каком смысле? Ты знал?!       — Об Инке, честно, не знал. Но то, что ты Четвертый, мне было очевидно. С самой первой встречи. Уж извини.       — Но! — воскликнул Эррор, в горле встал ком. — Как?..       Найтмер ухмыльнулся той самой ухмылкой, после которой обычно следовали ехидные комментарии. Он встал с места и потянулся почти по-кошачьи, разминая плечи.       — Ты просто задаешь слишком странные вопросы. И ничего не знаешь о Мультиверсе для жителя внешней стороны. Сам посуди — догадаться нетрудно. Сейчас ты просто подтвердил гипотезу. — Найтмер накинул на плечи куртку, собираясь отправиться за ребятами. — А еще снежком очень легко сбить с кого-то предмет одежды, например, что-то вроде шарфа…       Эррор сам вырыл себе яму. Неосознанно, каждый раз оставляя дурацкие зацепки. И этот дурацкий шарф нужно было делать меньше по размеру — как знал! А если бы вместо Найтмера его встретил кто-то менее дружелюбный? Хотя, кто может быть ещё менее дружелюбным, чем Хранитель Негатива?       — Я пошел на рандеву с Инком, — махнул тот рукой. — Надо наших выручать. Передам ему пару ласковых. Но! О тебе ни слова, клянусь своей коллекцией язвительных комментариев в сторону Киллера.       И вышел из комнаты в совершенном спокойствии. Но как только за ним накрылась дверь, Найтмер в неудачной попытке восстановить дыхание закашлялся, пытаясь удержаться за стену. А потом — закурил.

***

      Они вошли в дом, когда Эррор доставал шоколадный кекс из духовки.       Хоррор и Даст опускали головы вниз, пряча глаза, точно провинившиеся щенки, и Найтмер их разве что за шкирки не тащил. В целом, они выглядели нормально, без каких-либо намеков на побои или другие травмы — чего больше всего боялся Эррор. Они были гордые и полны амбиций, потому, быть может, при всем желании одолели бы Инка голыми руками. Но, разумеется, проверять это никто бы не стал…       — Возвращение блудных сыновей, — прокомментировал Киллер, до этого отмачивающий сушеные груши в сиропе.       Найтмер усмехнулся, хлопнув Даста с Хоррором по спинам с такой силой, что можно было услышать хруст позвонков. Он выглядел вполне буднично, но при этом во взгляде, брошенном в безмолвном намеке Эррору, углядывалась такая досада, что становилось не по себе. Разговор с Инком оказался не слишком приятным. Или Найтмер все-таки проиграл в шахматы?       За столом сидели молча: Хоррор и Даст стыдливо насупились, вжимая головы в плечи, Киллер монотонно стучал по экрану телефона, Найтмер листал толстый томик с темно-синей обложкой, а Эррор прихлебывал чай, с особой проницательностью глядя за выражениями чужих лиц. Найтмер, несмотря на промелькнувшее во взгляде волнение, будто пребывал в крайней степени умиротворения. Игнорировал выразительное недоумение на чужом лице. Наконец, он захлопнул книгу и сдвинул ее в сторону.       — Эти балансные беды выбивают меня из колеи. Инк весь на иголках, чуть ли не набросился, когда я пришел. Муть!       Хоррор тихонько кашлянул, и Эррор уловил, как он незаметно пихнул Даста под столом. Тот сообразил быстро, тревожно выпаливая:       — Мы извиняемся и готовы принять наказание! Ну…       Эррор был уверен, что услышал его шепот: «Кроме смертной казни…»       — А?.. — Найтмер в недоумении покосился на него. — Вы чего, ребят? Даже не задумывайтесь на этот счет: уж вашей вины здесь не могло и быть. Вообще, у меня проблем с балансом нет, поэтому ума не приложу, чего они возмущаются. Так держать, парни!       И засмеялся. Эррор поежился. Тревога, как изворотливое существо, росла внутри. Существо, готовое вылезти и подчинить его себе. Потому что это было неправдой: не могли Инк с Дримом взъесться на пустом месте. Из-за этого было страшно. И Найтмер это будто чувствовал; он вообще всегда знал, о чем кто думал, поэтому произнес вслух, будто невзначай:       — Эрри, а ты не отрежешь мне кусочек вот этого тортика?       Звезды, Эррор готов был его придушить на месте: ну вот как он мог оставаться так спокоен, когда мир трещал по швам?! Но, обратив внимание на остальных, к своему ужасу он обнаружил, что эта невозмутимость их успокоила. Смущенный до этого Даст оживился, отхлебнул большой глоток из кружки чая, и вдохновенно сказал:       — А хотите я вам расскажу историю, которую придумал сегодня?       Хоррор застонал и уткнулся лбом в столешницу — он уже ее знал, замученный чужими рассказами за все время пребывания в его вселенной. А вот Найтмер, наоборот, одобрил идею. В мгновение испарилась любая неловкость, витавшая до этого в комнате, словно мотылек, бьющийся о яркую лампу.       Даст рассказывал об острове в море, которое ни разу в жизни и не видел, и о монстрах, которых волнами выносило на берег. И, как всегда, о смерти — в попытке вызвать инстинктивный страх или, быть может, чтобы подать себя со всей напускной серьезностью. Найтмер качал головой с необоснованной гордостью, довольный, как кот, пригревшийся на солнце, и, когда Даст закончил, внезапно сказал:       — Как это ни банально прозвучит, но идея стремления к чистому существу совершенно чужда продвинутому сознанию — это не личное чувство, а скорее навязанная нужда. И многие подчиняются ей. Вот один принц однажды сказал, что свое счастье не может обрести в том, что на него смотрят, и отправился путешествовать в одиночку…       А потом были другие истории, и продолжения старых тоже были. Правда, совсем уже не страшные. Хотя, если поразмыслить, страх никогда не был главной составляющей таких посиделок. Он присутствовал всегда, но не имел особой власти над картинами, нарисованными персонажами, воспоминаниями и прихотями сознания. И, может, именно это и создавало особый шарм. Но утром все чувствовалось, как сон, который никак не удавалось вспомнить. Жутким и странным было то, что многих спасало привычное состояние — чувство полной беззаботности. Но Эррору от этого было дискомфортно. И сейчас он, быть может, впервые подумал, что прошлое — это в основном не события, а их отражения в памяти, вроде отражения заката в прямоугольнике окна. Как сейчас.       Киллер сам истории не придумывал, а читал чужие крипипасты, и теперь, вместе с остальными, они смеялись над одной из них. Эррор смотрел на ребят с упоением, оперевшись щекой на ладонь, а потом вдруг глянул на Найтмера, и тот… Сиял почти ощутимо, как, по мнению Эррора, никогда бы не смог сиять Хранитель Позитива Дрим. И внезапная догадка поразила его, овладела сознанием и пробила на смешок.       — Что такое? — поинтересовался Найтмер, догадываясь, что причиной этого внезапного проявления эмоций стала не дурацкая история и шутки парней.       — Да просто, — Эррор попытался унять смех, но пребывал в таком безграничном умилении, что лишь бестолку уткнулся в ладонь, стирая выступившие слезинки. — Ты сказал, что тебе не нравится никто из монстров, потому что ты грозный Хранитель Негатива. Но они… — Эррор устремил взгляд на увлеченных историей ребят и улыбнулся печально.

— Они тебе нравятся.