Шансы на жизнь

      Алкоголь — херь полная. Ну или вино просто полная хуйня. Терпкое, горькое, одним словом, мерзкое, ударяющее по вкусовым рецепторам и мозгу как-то слишком резко и противно-неприятно. Алкоголь пьют не из-за вкуса, и с каждым уверенным глотком блевотного пойла — уверенно делаем вид что пьем не в первый раз, ура! — он всё больше убеждался в правдивости услышанного когда-то предложения. Половина бутылочки уходит быстро, потому что становится уже как-то конкретно плевать на вкус, а чувство опьянения никак не наступало. Врут все, ни в чем алкоголь не помогает. Ну или просто не ему, потому что вот он, в полном порядке, не совершает странных действий и поступков как некоторые. Мысли в голове всё ещё здравые, и вообще все чудесно и славно, даже можно позабыть обо всем том дерьме что в жизни происходит. И почему он вообще рвался к алкоголю? Не вкуса, не эффекта, какие глупости!       Руки резво хватают бутылку за горлышко, и глупая стекляшка улетает в стену, разлетается в дребезги, забрызгивает и так замызганные обои, осыпается стеклянной крошкой. И Изуку сделал это просто потому, что так захотелось, а не почему-то еще, он абсолютно трезв и адекватен. И вообще все волшебно! Захотел и захотел, кто ему запретит? Никто! Ему ведь можно, всё можно! А уж на ноги вскакивается очень легко, отчего-то хочется совершить пару-тройку танцевальных пируетиков по «своей» комнате. Но это его обычное состояние, все под контролем, а алкоголь на него не действует вообще, ага. Желаньице свое он исполняет, парочку раз проезжает по полу туда-сюда, ещё несколько раз оборачивается вокруг своей оси, а в голове весело так что аж до жути. Ведь он поступил в ЮЭЙ! Не так как хотел, но поступил, ведь он умница такой молодец, и вообще самый лучший, да-да! Теперь сдаст он всю эту злодейскую шайку к чертям собачим и перестанет проводить всю свою жизнь в вонючих облеваных и обоссаных переулках, в которые даже герои не захаживают, потому что эти переулки да улочки полное и окончательное дно, на котором он и живет. Когда он сдаст их всех, предаст, заживет то как! Награду может какую получит! Да-да-да, весело будет до жути и хорошо!       Осознание ударяет в голову так же быстро, как и чертого веселье, и он, с ощущением подступающей к горлу тошноты плюхается на голую сетку пружин кровати, потому что к черту матрасы. Без матраса и проснуться легче, и постоянные синяки от глупых железок дают понять, что он всё ещё жив и не сдох на каком-нибудь задании. Подушки и тонкого одеяла вполне хватает. Грустно становится неожиданно. Гребанные перепады настроения. Но это переходный возраст, а не алкоголь, потому что его таким не проймешь. А не загребут ли его под одну гребенку со всем этим злодейским сбродом? Не загребут же, глупые людишки! Он ведь Изуку Мидория, и у него ведь просто судьба не так сложилась. Да и грешков на совести мало. Он не виноват вообще не в чем, да-да! А наркоторговля не его рук дело! И дилерство тоже! Его заставили, а он один тут молодец и вообще понимает, что происходит. И не урод. И не убийца! А даже если и так, то он не виновен, ни в чем, ни в чем. Всё они! Мудаки, твари, гады, блевотные суки! Руки же тем временем вообще своей жизнью живут, зарываются в путанные кудри волос, болезненно оттягивают в стороны, пока желтые отвратного вида ноготки впиваются в кожу головы, до алеющих лунок которых и видно не будет.       Он падает на спину, кровать противно пружинит, легкий удар отдается болью в лопатках, а голова удачно приземляется на тонкую подушку, шея не ломается и на том спасибо. Хотя жаль. На душе опять как-то дерьмовенько, неужто апатичное состояние вновь решило заскочить в гости со своим гнусным пофигизмом? Надо же, а он по нему и не скучал. Руки зачем-то вверх тянутся, к потолку, прямо как по ночам, когда заснуть никак не получается, тянутся и тянутся, будто в надежде ухватиться за невидимую искру, выбраться из трясины мрака. Но чуда не происходит, а жаль-жаль, зато, как в компенсацию — самую мерзкую компенсацию в его жизни! — раздается противный скрип старой двери. Судьба вероятно его не просто не любит ненавидит, потому что в дверном проеме стоит человек, которого видеть хочется меньше всего. Шигараки Томура собственной персоной, вау, мечта, просто мечта! Урод ебанный. Удостоил своим вниманием, вот они, достижения в жизни которыми нужно гордится! Хотя, желательно, конечно, обойтись без такого.       — Что ты тут устроил? — щурится злобно, прожигает взглядом до пробежавшего по коже скопа мурашек. Хочется подняться на ноги, наконец подхватить в руку любимый ножик, полировать который каждый день уже вошло в привычку, да поскорее перерезать этому уроду глотку. После такого, перережут глотку и самому Изуку. Но делать этого он не стал бы, даже если бы можно было, потому что лежать как-то слишком хорошо, а тело охватывает непонятная усталость. — Что. Ты тут. Устроил? — дверь захлопывается с громким хлопком поднимая пыль в воздух.       Захлопывается прямо как дверца какой-нибудь клетки. Смешно. И Изуку смеется, потому что почему бы и нет. Неосмотрительно прикрывает глаза, скрывает лицо в сгибе локтя, и ржет ехидно, весь яд в этот смех вкладывает, очень надеясь, что Шигараки этим ядом траванется. Но судьба его не любит, а он совсем забыл. Его грубо хватают за ворот школьный формы, которую он позабыл снять, поднимают рывком, кидают на пол, окончательно выбивая весь воздух из легких. Все вновь будет в синяках и кровоподтеках включая бедные никогда не проходящие локти, волшебно. Инстинкта самосохранения у него ноль, поэтому он лишь отползает к стене, по пути загнав в руку осколок отлетевшего от стены стекла. Как же черт возьми больно. Шигараки нависает над душей насмешливой фигурой, пяткой алых кед — боже, у него вообще есть другая пара обуви? — наступает на ногу, точно знает где какие синяки и раны находятся, пользуется этим в наглую, давит на ещё не зажившую, рваную, но не глубокую, которую Изуку так кропотливо и бережно заматывал бинтами перед первым учебным днем. Лидер лиги — чертов мудак.       — Ах точно, — гнильные зубы в ухмылке тянет, сгибается пополам наклоняясь к самому лицу, обжигает мерзоным дыханием. — Как тебе первый день в школе, Изуку? — манерно тянет нотки его имени, слишком гнусно и отвратительно. Урод урод урод. Так и хочется воткнуть ему в живот нож-другой, да с упоением распороть. О да, было бы волшебно, от одной мысли так и хочется противно лыбиться.       — Там мерзко, — отвечает так, чтобы ему в голову не прилетел стул как в прошлый раз. Ему не понравилось, неа. Особенно неудобно было ходить с вечно ноющей головой.       — Правда? — ребячится Шигараки да глаза широко распахивает. — Тогда чего это мы так рвались туда, раз не нравится. До сих пор блевать тянет каждый раз как вспомню твое зареванное лицо, — фыркает надменно. — Я тебе значит тут доступ в твою милую-любимую, и ещё какие-нибудь розовые сопли в своей голове добавь, школу предоставляю, а ты мне тут концертики устраиваешь. Ты должен тут на коленях да в благодарностях, — глаз подергивается в нервном тике, и это правда стремно.       — Не ты, — хмурит брови, отрицательно мотает головой. — Учитель, — громкая отдающаяся гулом в голове пощечина разбивает губу. Голова по инерции ударяется о стену. Его грубо ухватывают за волосы на затылке, вновь поворачивают к себе. Шигараки присаживается на корточки перед ним, неужто решил опуститься до простых смертных?       — А ты думаешь кто нашептал Ему на ушко идею о том, что тебя можно закинуть в твою сраную Академию, — шипит в самое ухо продолжая оттягивать волосы наверх. — Смотри как много я сделал для тебя, Изуку, — собственное имя из чужих ненавистных уст звучит пиздец как неправильно.       — Ты ведь просто издеваешься, — прямо в лицо выплевывает давно вертящуюся на языке фразу. Потому что так закидывать его в его же детские мечты — просто отвратительный прием. Особенно зная ситуацию.       — А ты не принимаешь мою милую и добрую помощь, как же жаль, — даже не старается скрыть сарказм. — Тебя даже кинули в класс к твоему милому другу детства, ты же так скучал, Изуку, — от того, как старший произносит его имя окончательно тянет выблевать все что он сегодня ел. Спасибо о напоминании о счастливых жизнях других, ага.       — Это всё адовый пиздец, — выдыхает тихо-тихо, потому что выговорится нужно хоть кому-то, даже если этот кто-то — Шигараки Томура, господин первый наследник. — Они все гребанные кретины! Все ходят такие счастливые да радостные, а я ведь лучше, лучше их! Да и вообще лучше, лучше всех! Достоин большего, чем они! А сижу блять тут с вами, идиотами, мудаками! А Кацуки такой урод, такой кретин, такой Кацуки, — прикусывает кровоточащую после пощечины губу. — Со своим этим хорошим будущим да милой сильной причудкой. А у меня все не так, и ты знаешь это, знаешь это гребанный урод. Специально запихнул меня блять к ним, с их этим дружелюбием. А я ведь лучше, лучше всех их взятых! — проговаривает свое «лучше» как мантру. Потому что он умнее, красивее, перспективнее. Лучше, просто лучше.       — Ты правда считаешь себя достойным хоть чего-то, а, Изуку? — пальцы Томуры впиваются в подбородок, приподнимают голову заставляя посмотреть ему в глаза. Руки у него слишком бледные, мертвецкие, а кожа не них чересчур сильно обтягивает суставы да просвечивает, оголяя прекрасный вид на синюшные вены да дорожки алых капилляр. Противные худощавые пальцы вцепляются в подбородок больно, сжимают сильно-сильно. Жуть, но весело, очень весело. Так и хочется оттолкнуть подальше, врезать посильнее прямо в ухмыляющуюся рожу. — Ты правда думаешь, что ты лучше хоть кого-то, — сжимает сильнее. — Ты не лучше, чем другие, Изу-чан, — глупое прозвище которое он на дух не переносит. — А если ты всё ещё пытаешься оправдать хоть какой-то из своих поступков, то поверь, ты мразь ещё та, самая настоящая, взаправдашняя, и если ад существует, я утащу тебя туда вместе с собой, — лыбу тянет стремную, действительно стремную, зато наконец-то слезает с него и валит оставляя после своего ухода напряженную атмосферу и мерзкое послевкусие.       Шигараки Томура — единственный человек которого Изуку до скончания веков будет ненавидеть. И если ад существует, то гореть в нем вместе с Лидером, вариант наихудший. Восстановит он свою карму да в рай попадет, да-да, так и будет! Он, как всегда, ни в чем не виноват, а Томура, как всегда, не прав. Он ведь всего лишь Мидория Изуку, и ему очень стыдно за все свои поступки! Тело, к слову, ноет противно, особенно так и не успевшая зажить рана на ноге, гребанный Шигараки знает, что делает, нужно отдать должное. Сил на перевязку уже нет, и где Курогири когда он так нужен? Зато, энергии хватает на то, чтобы вновь взобраться на поскрипывающую кровать да развалится на ней. Завтра вновь в школу, и это чертовски хорошо! Может и поблагодарить Томуру притащив ему какой-нибудь гребанный торт? Может быть, когда-нибудь потом.       На руках и ногах не ощущается привычная тяжесть ремней, а засыпать в Лиге без оружья под рукой — идея провальная и смертельная. Изуку аккуратно поднимается на побаливающих локтях и валится обратно. Сил на то, чтобы вставать и искать хоть что-то нет. Приходится переворачиваться на бок, взглядом искать любимый, старый-старый нож, который обнаруживается в углу комнаты. И когда он успел его туда положить? Какая дурость. Причуда отзывается тепло-тепло, можно сказать по родному. Секунда, и левитирующий нож прилетает точно в подставленную ладонь. Он ненавидит использовать свою, нет, не так, причуду своей матери, потому что это чертовски больно, и каждый раз тянет реветь и сдохнуть еще сильнее.