(Не)важности

— Может, чаю? — замерев в проходе комнаты, спрашивает Олежа. Антон, на самом деле больше предпочитает кофе. Олежа знает это, знает и то, что чай Антон не переносит, потому что он слишком слабый для него. Олежа знает, но все равно не спрашивает его про кофе, потому что Антону нужно сейчас поспать, а не геройствовать снова. Антон, который только что заглотнул несколько таблеток анальгина, сонно хлопает на него глазами. Муть плывет перед глазами, под ребрами болит до такой степени, что даже на языке остается кислый привкус боли. Ему кажется, что вот-вот, и муть перед глазами превратится в кровь, боль не утихнет — разрастется сильнее, по всему телу, овладеет его конечностями и затихнет. А в следующий момент, может быть, добьет его анальгин, и он наконец то уснет. Он кивает Олеже. Душнов взволнованно поджимает губы — знает ведь, что Антон сейчас чувствует себя почти наравне с овощем, но все равно ничего не говорит. Антон снова падает на Олежину подушку, закрывает глаза руками и вздыхает. Бок простреливает болью и он шипит сквозь зубы. Он решает отвлечься — подумать не о том, как сильно дерет под ребром все еще кровоточащая рана от пули: он думает, как громко шумит чайник на кухне, хотя она находится в трех комнатах от комнаты Олежи; о шуршащих шагах за дверью; о теплой кровати, помятых простынях и вырванным из сна Олежи; он думает о том, какие у Олежи были холодные руки, когда он в спешке стирал салфетками помаду с его лица, когда он прижимался пальцами, к стремительно белеющему лицу Антона; он не думает о том, что Олежа был и очень зол; что Олежа настолько зол, что его холодные пальцы трясутся не от холода, а из за него, Антона. — Тош? Он вдруг открывает глаза, почти подскакивает на кровати, жмурится от боли в боку, и судорожно выдыхает. Олежа кидается к нему почти молниеносно: — Дурак! — взволнованно кричит он шепотом, ставя кружку на тумбочку, рядом с Антоном. — Лежи, ты же сейчас весь кровью истечешь! Олежа пахнет хвоей, а кружка рядом с ним пахнет молочным улуном. Антон прикрывает глаза, чувствует холодные дрожащие руки Олежи у себя на лице, слышит успокаивающее: — Все хорошо. И засыпает. Чай остается не тронутым. Олежа остается рядом с ним. Утром Олежа аккуратно растирает его лицо прохладной мокрой тряпкой, выливает остывший чай. Заваривает обычный — зеленый. Антону больше всего нравится обычный зеленый, но Олежи улун он любит именно запахом. *** Антон просыпается из за гудящего на подсознании страха. Он осматривается — в комнате за плотными шторами, черным-черно, не видно даже собственных рук, пока глаза не привыкают к темноте. Он нашаривает телефон рядом с головой, смотрит на время, закрывает глаза, смотря на пол пятого утра. Думает о том, что мог проспать бы еще как минимум два часа, и со спокойной душой идти куда глаза глядят. Встает с мыслью о том, что если заснет еще хотя бы на пару минут — подскочет с кровати с новой дозой страха. Пролежав еще пару минут и поворочавшись на боку, Антон откидывает одеяло, встает с постели и идет на кухню. Лампочка разом ослепляет взор. На кухне пусто — ничего лишнего, ничего не достающего. Он достает кружку, запертую, белую с надписью посередине «моему герою #1», подаренную ему на 14 февраля Олежей. Он разрывается между кофе и чаем, и все таки достает себе банку молочного улуна, который Олежа забыл-или-оставил у него «на всякий случай». Смотрит тоскующе на подстертое «#1» и ему хочется выкинуть эту кружку, выкинуть чай, налить себе горького кофе, или есть его ложками, и больше не думать о том, что Олежи больше нет. Олежи больше нет, а вещи оставленные им — пару маек, чай, помада, кружка с мультяшными лапками котов — все это живет здесь. А Олежа больше нет. Через час, когда чай совсем остывает, он выкидывает пачку зеленого чая в мусорку, наливает себе горького кофе и засыпает на кухне, когда солнце пробивается через оконную раму.