(Не)важности

Олеже всегда говорили — ты должен держать себя в руках: не показывать страх, слабость, не проявлять слезы на публике. Это было показателем слабости, — как часто твердил ему отец. Олеже вырос, и съехав от отца, забыв в крупной ссоре любимую гитару, не забрав любимую майку с принтом «hide me», оставив книги, фотографии, все что делало его им, оставив большую часть себя там, дома, стал самым обычным. Антон вопросительно выгнул брови, сложив руки на руле: — Может, тебя все же подождать? Олежа мотнул головой, копашась в рюкзаке: — Не надо, Антон. Лучше просто пожелай мне удачи. — и замолчал. Покопошился в рюкзаке еще пару секунд, поднял лицо — в еще не успевшем стереться макияже, — и вдруг нахмурился: — Хотя нет, не желай. Это примета плохая, вроде как. Он глянул на экран телефона, закрыл рюкзак, и нерешительно улыбнувшись Антону, выскользнул из машины. — Я напишу, если что, ладно? Спасибо большое, что подвез, правда. — и убежал. Антон припарковал машину, чуть дальше главного входа в театр, заглушил мотор, выключил свет в салоне и уставился на совершенно одинокий вход. Антон понял — нужно попробовать сейчас. *** Он написал Антону: «Пожелай мне удачи. Если меня возьмут, то ты сможешь халявно приходить в театр :))» Олежа проверил ВК еще раз, вдруг Антон что то ему ответил, проверил макияж — под глазами немного потекла подводка из за жары, или мандража перед вступительным, поправил волосы, аккуратно убрав челку с глаз и засунул телефон в задний карман брюк. Еще раз пролистал свой текст (его выбор пал на «Письмо к Рильке» Цветаевой) положил папку с листами рядом с собой — на рядом стоящие чемоданы на колесах и вдруг вскрикнул, но тут же зажал рот руками. — Ты что тут делаешь? — испуганно прошептал Олегсей, пытаясь перевести дыхание. Антон убрал руку с его локтя, извиняюще улыбнулся и вдруг наклонился, почти на уровне его глаз. — Пришел пожелать удачи. — и быстро накрыл его губы своими. Совсем мимолетно, просто оставив тепло своих губ на Олежиных, и забрав его сразу же, навсегда. И свое, и Олежи. Душнов уставился на него широко открытыми глазами, прикоснулся к своим теплым губам и вдруг замер совсем. Из зала раздался приглушенный голос преподавателя. Олеже вдруг отмер, выскочил за кулисы, и заговорил. Антон постоял немного на месте, и вспомнив, что Олеже сказал, что это и вправду надолго (он приметил здесь еще как минимум человек двадцать, по дороге сюда, не смотря на то, что было почти пять вечера) и удалился к машине. Вздохнул — понял, что кажется, облажался. И завел машину, включив печку и какое то позднее радио. *** Через час, когда Олежа выбежал красный, со стертой подводкой под глазами, тусклой губной помадой на розовых губах, Антон включил печку на всю — потому что было почти семь вечера, а Олежа был в одной рубашке и кофте — он был довольный, как большой пушистый кот. Он запрыгнул на переднее сидение, стянул кофту с плеч и вдруг перелез через бардачок салона, когда Антон уже положил руки на руль. Он схватил его за лицо обеими руками, аккуратно повернул его голову к себе и быстро поцеловал в губы. У Антона почти отпала челюсть. Вот что делало с Олежей любимое дело. — Спасибо за поддержку. — вдруг смущенно заговорил Олежа, вытаскивая из рюкзака влажные салфетки и вытирая свои черные пятка под глазами. Антон аккуратно выставляет мизинец между сиденьями, что бы Олежа сплел их — если, конечно, он вдруг захочет. Олегсей берёт его палец в замочек, и все еще аккуратно смывает с лица макияж не глядя. Чуть позже Антон, все таки спрашивает его, поступил ли Олежа в актёрское. И Олежа, хитро улыбнувшись, перегибаясь через ручку кресла, снова поцелует его в губы. Его ответ окажется да. В чем Антон, конечно же, вообще не сомневался.