(Не)важности

В зале было пусто. Давно перевалило за шесть вечера, занятия закончились и Олегсей остался совсем один на один с собой. Он снова согнул ногу в колене, поправил резинку на стопе и в итоге стянул ее вовсе. Олегсей закинул голову назад: разгоряченную кожу обдало холодом. Здесь всегда было прохладнее, чем где-либо: стены здесь были ледяными, и окна, окна тоже, почти высотой до потолка, были холодными. Юноша встал с пола, лениво отряхнул лосины от пыли. Подумал: если сейчас уйдет домой — больше не вернется. Но возвращается почему-то всегда. Почему-то наступив полным весом на правую ногу, собираясь сделать гранд батман, он поскользнулся и упал. Лежа на спине, он подумал, что было бы неплохо удариться головой со всей силы при одном таком прыжке и разбиться о гладкие деревянные полы, просевшие под весом танцоров. Он потер поясницу — больше всего почему-то пострадала именно она. Поднялся на ноги нетвердой стойкой. Выпрямил спину, снова делая мах, и опустился на колени, растирая лодыжку, которую обожгло болью. Он поднял голову, когда за дверьми появился глухой стук сапог и чуть тише — трости. — Олегсей. — без особого энтузиазма, впрочем, почти как и всегда, кивнул Звездочкин. Олегсей сутулил плечи, словно на них снова упал камень размером взрослого слона. — Вы поздно. Почему домой не идете? Олегсей подумал еще раз: домой — и больше не вернуться сюда, никогда. Потому что мечта стать танцором жгла, кричала: это неправильно, тебе нельзя — Беги! Беги! А он все равно оставался, потому что тянуло к балету, становилось дурно от мысли, что он, похоже, был зависим от балета, потому что нужно было жить не этим. Отец всегда твердил ему, тысячи раз твердил: забудь балет, он в жизни тебе ничего не принесет. Олегсей всегда отвечал: забуду. И запирался в комнате или сбегал, чтобы снова посмотреть, попробовать. А потом отца не стало, и Олежа понял: теперь можно. Теперь можно было ничего не утаивать. И в то же время кричал себе: дурак, этим ты и добил отца! Но отец умер, и он не мог ничего ему ответить. Зато Антон мог. Он махнул рукой, словно это было сущим пустяком: — Не получилось. Звездочкин склонил голову набок, чуть прищурил глаза и махнул головой в сторону выхода: — Пойдемте. Мне нужно закрыть зал. Олегсей скользяще поднялся с пола, схватил по пути сумку с вещами, пальто и сапоги и вышел следом за Антоном Эдуардовичем, который стоял в дверях. Он быстро развязал чешки, стянул пальцами резинки и натянул сапоги. Он выбежал из зала, дверь за ним захлопнулась и закрылась на ключ. Олегсей решил подождать его — Антон был медленным, но сам Олежа никуда не спешил. Антон догнал его, и они не спеша пошли в сторону выхода из театра. — Вы упали. — вдруг сказал Антон, разрушая их тишину. Олегсей немного дернулся, все еще держа пальто на локте. — Я знаю. — он вздохнул: накинул пальто; Антон вышел уже в нем. — Не знаю, почему так. — вдруг выдал он. Облако пара расплылось около его лица. Антон повернулся к его лицу: оно было бледным, его щеки медленно краснели на холоде. Олежа вдруг понял, что засмотрелся — отвернулся, перекинул сумку через плечо. — Ничего. — улыбнулся краешком рта Антон. — Это еще ведь не конец. Олежа кивнул — это и вправду был не конец. *** Через неделю после этого случая они толком не разговаривали — они вообще-то толком-то и не разговаривают обычно. Душнов тянет носок, снова вскидывая ногу вверх — все равно хватаясь рукой за станок. Их занятие в театре — сплошное издевательство перед премьерой балета. Олегсей думает: девять часов — это много. Потом он смотрит на сосредоточенное лицо Антона Эдуардовича и понимает — перед премьерой это вообще-то даже очень мало. Когда Олегсей поднимает голову, все, что он видит — это женская ухмылка и широкая смуглая рука. Олежа чувствует, как голова кипит — щеку и нос несладко жжет болью, прямо-таки огнём, и он чувствует кровь на губах. — Не подмазывайся к Звездочкину, он все равно не возьмет тебя на главную роль. — слышит он словно через толстый слой ваты. Олежа хмыкает, слизывает металлический привкус на губах: — Зато в театр взяли не за большой кошелек. И хоть Олежа знает, что они, возможно, правы, он смеется им в лицо. Олеже все равно никуда не попасть — он и в театр, в сам балет, попал по ошибке и сгоряча. А потом он слышит громкое и злое, правда тоже где-то там вдалеке, через толстый слой ваты: — А ну, разошлись! Как дети малые, вам же всем за двадцать! Олежа хватается за нос, кровь капает толстыми каплями ему на тренировочную майку, льется через пальцы. Антон вдруг поворачивает к нему, шепчет близко-близко: — Вы как, Олежа? — и Олегсею становится дурно вдвойне. — Нормально, просто кровь. Антон хватает его цепкими пальцами за холодное плечо, кидает короткое: — Продолжаем. И уводит Олегсея из зала. Говорит Олеже шепотом, почти на ухо, почти интимно близко: — Все будет в порядке. Душнов знает. Знает, что после опять услышит, что Звездочкин слишком много таскается с ним, словно с маленьким ребенком. Он знает. И надеется, что никто не узнает, что балет — это не все, что их связывает с Антоном Звездочкиным. Он надеется, что все остальное — умрет вместе с ним.