(Не)важности

Когда Антон поднял взгляд — перед ним стоял Олегсей, сложив руки на груди. Зведочкин поднял брови. И тогда Олежа, вздохнув полной грудью, заговорил: — Давай купим ночник? — просит он. А чуть погодя, когда Антон двигается, чтобы Олежа мягко сел рядом с ним, добавляет: — А то у тебя в комнате всего один источник света — окна. Антон хмурится. Ему и с естественным светом отлично, он и так и так не видит то, что видит сам Олежа. Да и видит ли он что-то в кромешной тьме? Антон жмет плечами. — У нас. — вдруг исправляет он. Олежа глупо уставляется на него: до него долго доходит, что имел ввиду Антон. А когда доходит — его лицо покрывается красными пятнами смущения. Антон приподнимает губы в улыбке. — Давай. Олежа тогда облегченно падает ему на колени, подтягивается. — Хорошо. — говорит он. — Тогда завтра? — Тогда завтра. — улыбается Антон. — А с кисой? — Можно и с кисой. *** Через два дня белая кошечка с розовой мордочкой стоит у Антона на тумбочке и тепло освещает кусочек их комнаты. Олежа с искренним восхищением посматривает на нее перед снов и вдруг говорит, явно гордясь этим: — Она мне тебя напоминает. Такая же, с гордо поднятой головой. — Антон щелкает его по лбу и ныряет под тяжелый плед. Олежа мастится у него на груди и, перегибаясь через него, выключает теплый свет от кошки-светильника. Кошечку-светильник они называют Идой. *** Антон просыпается с утра, чувствуя себя овощем. Словно что-то тяжелое снова тянет его на дно. Он поворачивается на бок, чтобы снова увидеть ласковые глазки кошечки-светильника. Иды. Он смотрит на нее долго, пока, совсем окончательно взбесившись, не откидывает плед в сторону и встает, чтобы убрать кошечку-светильник в коробку, а дальше — в самый дальний угол шкафа. И забыть о ней навсегда. Забыть о том, что Иду купил Олежа. А Олежи — больше нет. И Ида тоже трескается у него в шкафу от тоски, так же, как и он сам.