Пластырь на сердце

      Ключи в связке со звоном бьются друг о друга, пока один из них, обхваченный узловатыми пальцами, прокручивается в скважине, и дверь в «Консультацию» отворяется. Потеряв равновесие, Шигео тут же вваливается в офис, но цепкие руки подхватывают его, спасая от падения.       — Осторожней, — обжигает ухо, но Моб научился справляться с подобным, поэтому, игнорируя дрожь, проходящую вдоль позвоночника, лишь кратко кивает и медленно переставляет ноги. Прихрамывая, ему приходится перенести бо́льший вес на мужчину, чьи плечи он так доверчиво сжимает. — Садись, — мягко просит Аратака, аккуратно усаживая ученика на диванчик для клиентов, который они используют в качестве медицинской кушетки ещё с тех пор, когда максимумом для Шигео были разодранные коленки. — Я сейчас что-нибудь принесу, — пытаясь скрыть беспокойство, что получается откровенно паршиво, он торопливо ретируется к шкафчику, где должна находиться аптечка, но Моб слышит, как дрожит его голос и даже, кажется, как гулко бьётся сердце.       — Я в порядке, — сипит он, внимательно следя за каждым чужим движением, и пытается выдавить из себя улыбку, но перебивается на неприятный кашель.       — Ты? — Рейген даже перестаёт задумчиво рыскать по полке, чтобы глянуть на подростка, недоверчиво вскинув бровь, и критично хмыкнуть после. — Ну уж нет, — криво улыбнувшись, он достаёт заветную маленькую коробочку и садится перед парнем на колени. У него на скуле, под глазом, расплывается синяк, к которому обязательно нужно приложить что-то холодное, чтобы уменьшить дальнейший отёк, но он, конечно же, не делает этого, полностью концентрируясь на помощи своему маленькому работнику, о себе совсем не думая. Кагеяма кусает губы изнутри, понимая, что снова является для своего учителя лишней заботой: тот порой печётся о нём слишком сильно, вероятно, забывая, что ему уже давно не одиннадцать и даже не четырнадцать, он один из самых могущественных эсперов и точно может справиться сам.       — Пожалуйста, — он кладёт ладонь на чужую макушку, едва ощутимо трепля по пшеничным волосам, — лучше позаботьтесь о себе.       Аратака невесело усмехается.       — Нет, Моб, мои раны ничто по сравнению с твоими, — а Моб хочет поспорить, потому что, лишь глядя на это небольшое пока ещё красное пятно, он чувствует намного бо́льшую боль, чем от собственных травм, но Рейген его отвлекает, когда указывает подбородком на разодранный гакуран. — Снимай.       Набрав в лёгкие побольше воздуха, Шигео крепко стискивает зубы вместе, пытаясь заглушить резь, и буквально ощущает, как покрывается испариной, но всё же послушно спускает испорченную школьную форму с плеч, аккуратно освобождаясь от рукавов. Рейген помогает осторожно стянуть запятнанную кровью майку и недовольно цыкает, откинув её в сторону.       — Господи, что ты родителям скажешь… — страдальчески тянет он, поближе рассматривая набирающие цвет гематомы на плотно обтянутых кожей рёбрах и, слава Богу, неглубокие царапины, проходящие вдоль груди, а затем легонько проводит пальцем по ссадинам, наверняка, отмечая в голове, что больше с когтистыми духами они не связываются.       — Им плевать, Вы ведь знаете, — негромко отвечает Моб и улыбается сам себе, когда, слегка поддавшись вперёд, добивается полноценного прикосновения. Он восторженно наблюдает за тем, как мягкая подушечка скользит по животу, повторяя рельеф уже достаточно заметного пресса, и ощущает, как тепло чужого тела проникает под кожу и там превращается в настоящий жар, кипятящий кровь. Шигео чувствует себя плавящимся куском податливого пластилина, готовым принять любую форму под этими удивительными руками.       Добравшись до пояса брюк, Рейген тут же разрывает контакт, и Моб едва сдерживает своё разочарование.       — Не говори так, — вернувшись к делу, мужчина заученно смачивает вату хлоргексидином и прикладывает её к ране, вызывая у ученика рваный вдох. — Они на самом деле очень волнуются за тебя, — продолжает он, как и всегда очень серьёзно, осторожно проходясь по всему порезу. Шигео слушает его вполуха: они это уже не раз проходили, поэтому смысла в повторении не видит, да и не может он уделять внимание чему-либо ещё, когда перед ним, сосредоточившись, так красиво хмурится Рейген. Пусть в суть тирады он не вникает, но строгий тон и прошитые неприкрытым беспокойством интонации самого прекрасного в мире голоса ему очень льстят.       — За меня волнуетесь только Вы, — без задней мысли возражает Моб, но, встретившись с кратким укорительным взглядом исподлобья, запоздало исправляется: — И Рицу.       — У тебя удивительный младший брат. Цени его, — хмыкает Аратака и берёт ранозаживляющую мазь, которую, предварительно выдавив на палец, размазывает вокруг порезов. Шигео откидывает голову назад, ударяясь о тонкую стенку офиса, и, зажмурившись, звучно втягивает воздух через плотно сжатые зубы: неприятный холод лекарства болезненно саднит травму. — Тише, — тёплый шёпот рассыпается мурашками по коже, и Рейген дует на рану в добродушной попытке успокоить боль, как делал десятки раз до, но на самом деле всегда лишь усугублял положение, потому что чужое сердце в окружении не раз сломанных рёбер по-дурацки щемит от таких нежностей, а Мобу от подобной реакции своего глупого подросткового организма хочется ужасающе громко взвыть.       Разомкнув веки, он утыкается взглядом в потолок. В который раз это происходит? Шигео, если честно, никогда даже не пытался считать и благополучно упустил момент, когда пластырь на коленке и ворчливые причитания учителя превратились в уже давно удачно зажившие швы на плече или вот, в будушие три шрама на груди и очень грустные глаза цвета гречишного мёда. Впервые Рейгену пришлось ухаживать за ним, если Мобу не изменяет память, когда он порезал палец о страницу тетради по алгебре. Глупая случайность, которая повлекла за собой иррационально большое количество крови, бегающего по всему офису в попытках найти хоть что-то из медикаментов наставника и первые мысли о том, что нужно собрать самую стандартную аптечку, потому что дети непредсказуемые и очень хрупкие, а раз Рейген теперь имеет дело с одним из них, ему, как ответственному взрослому, надо бы позаботиться о его безопасности. По мере взросления Шигео коробка становилось больше, травмы — серьёзнее, а их обработка — к стыду мальчишки — всё более неловкой. Но он над этим работает, и сейчас, когда Рейген бережно обматывает его рёбра бинтом, Моб не прячется под чужим взглядом и свой в сторону не отводит, почти уже не чувствуя смущения от столь интимной близости. Теперь он, почти не скрывая, любуется, как брови неосознанно сводятся к переносице, как в сосредоточенном взгляде безграничная нежность смешивается со страхом навредить, и ощущает, как внутри становится светлей от этой заботы, которой его окружают. Он еле заметно улыбается от мысли, что им могут любоваться так же: он ведь наверняка не зря ходит в клуб совершенствования тела уже который год. Разумеется, Шигео уверен, что для учителя его травмы в абсолютном приоритете, но хочется верить, что где-то там, на периферии чужого сознания, иногда проскакивает мысль о том, что он заметно набрал массу с годами. Ему на самом деле просто нравится думать, что его труды оценивают по достоинству. Особенно, если это делает человек, ради которого действительно хочется становится лучше. Он любит своего учителя сильнее, чем кого-либо в этом мире, и он знает, что тот любит его в ответ, просто, возможно, не совсем так, как он того бы хотел. Но в этом определённо нет ничего страшного, ведь Мобу достаточно и того, что Рейген просто до сих пор рядом. Он обязательно ему во всём сознается, когда решит, что готов, когда будет уверен в том, что является тем, с кем учитель сможет быть счастливым, а до тех пор он продолжит наслаждаться эмоциями, дарованными его первой настоящей любовью.       — Прости, — неожиданно произносит Аратака, нарушая затянувшуюся тишину.       Моб пару раз заторможенно моргает, возвращаясь в реальность.       — Мне не больно, — тут же отвечает он.       — Я не об этом, — Рейген утомлённо выдыхает, покрепче завязывая узелок на временной повязке. — Пожалуйста, прости за то, что позволяю этому случаться из раза в раз. У меня ведь нет сил, Моб, — он отрезает бинт и откладывает ножницы в сторону, — я не могу тебя защитить и всё равно тащу на эти дурацкие задания, — голос предаёт его и срывается под конец предложения, оголяя всю горечь, вложенную в эти слова, заставляющую Шигео сжать челюсти крепче. — Ты можешь уйти, — тихо шмыгнув носом, шепчет Аратака и осторожно накрывает чужую ладонь своей, слегка ту сжимая, а затем ловит взгляд Моба. — В любой момент ты можешь хлопнуть дверью «Консультации» и больше никогда не появляться на её пороге, — Рейген беспокойно сглатывает и стыдливо прячет лицо, опустив голову вниз. — Потому что у меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на тебя, такого побитого и…       — Учитель, — зовёт Шигео, и Аратака всем телом вздрагивает, как зашуганный зверёк. В груди начинает ужасно печь, и это ощущение вызвано не ранами, а ужасным желанием его обнять, прильнуть сердцем к сердцу, будто в костяной клетке заточён не гоняющий кровь орган, а половинка магнита, которая так и тянется к своей недостающей части.       — Да? — непонимающе тянет он, когда парень цепляет его острый подбородок пальцем, вынуждая посмотреть на себя.       — У вас очень красивые глаза, вы знали? — тихо произносит он и, едва касаясь кожи, ведёт ладонью вверх, где нежно гладит пальцем, наблюдая, как выравниваются мимические морщинки в уголке широко распахнутого карего глаза, в котором блестит необъятная тоска и ужасающее чувство вины. — И я очень люблю то, как они сияют, когда вы улыбаетесь, — признаётся Моб и всё-таки немного смущается, чувствуя, как щёки пунцовеют. — Поэтому, поверьте, мне намного больнее смотреть на ваши слёзы, чем бороться с духами, — он мягко улыбается и сталкивается с Аратакой взглядом, тот смотрит внимательно, любяще, а нижняя губа предательски дрожит. Шигео не успевает что-либо сказать прежде, чем, не выдержав, тот громко всхлипывает и, шумно глотнув воздуха, утыкается лбом ему в бедро. Совершенно не ожидав увидеть настолько яркие эмоции, он откровенно теряется, и ему требуется несколько долгих секунд, чтобы решить, как следует поступить.       Его учитель всегда демонстрировал силу характера: даже в самый страшный час никогда не падал духом и не унывал. Он всегда готов помочь любому, кто обратится к нему с какой-либо просьбой, даст дельный совет, будто он проходил через всё то же самое и о твоих проблемах знает не по наслышке, пока собственные привык решать самостоятельно и никогда не просить помощи. Так было всегда, и не сказать, что Кагеяма был этому рад: он больше всего на свете хочет, чтобы наставник был с ним честен, чтобы он мог в любой момент спокойно ему признаться, что не способен справиться со всем в одиночку, чтобы он доверял ему настолько, что мог бы однажды попросить помощи, в чём юноша ему, конечно же, не откажет. Поэтому сейчас он действительно чуточку рад увидеть чужие слёзы, для него означающие новый этап, совершенно другой уровень их отношений: если Рейген позволил увидеть себя в столь откровенном виде, то это значит, что Шигео для него далеко не на последнем месте по важности, действительно кто-то особенный.       Моб неуверенно кладёт руку учителю на голову, спускается ниже и гладит его по судорожно вздрагивающим плечам, приговаривая успокоивающе:       — Всё хорошо. Все живы.       — Я так боюсь, в какой-то момент станет иначе, Моб, — жалобно тянет Аратака, трётся носом о школьные брюки и поворачивает голову на бок, находя глазами чужое лицо. Сейчас он кажется таким беззащитным, точно не таким, каким был, когда угрожал пистолетом главе «Когтя». Он выглядит каким-то маленьким и чертовски открытым в своих чувствах. И эта картина разливает по венам тёплую, как парное молоко, радость, потому что Шигео на самом деле к такому очень чуток, он, правда, искренне ценит те драгоценные моменты, когда Рейген с ним такой, настоящий, когда откидывает всю свою фирменную браваду, дежурные улыбки и глупые шутки.       Тот смотрит на него болезненно, почти что мучительно, и на грани слышимости, одними лишь губами добивает:       — Я так боюсь тебя потерять.       Бу-дум.       Сердце стучит где-то в ушах да так громко, что Шигео сам пугается и мгновенно заливается краской, как школьница. Боже, он такой чувствительный рядом с ним: из-за каждой особенно нежной улыбки, случайного прикосновения и такой, как эта, опрометчиво сказанной фразы он отбрасывается ощущениями на два года назад, когда стоял посреди урагана, созданного его же эмоциями, слишком большим для четырнадцатилетнего чувством.       — А я Вас, — парень улыбается, вкладывая в эти слова намного более глубокий смысл, не надеясь, что тот дойдёт до наставника, и запускает пальцы в песочные волосы, ласково перебирая пряди. Шигео клянётся здесь и сейчас, что больше никогда не позволит своему учителю брать на себя слишком многое: тот не глядя бросается за ним в любое пекло, не жалея своё здоровье и не волнуясь за собственную жизнь, ставя чужую на пьедестал. Нет, он никогда больше не позволит пренебрегать своей важностью. — Поэтому никогда Вас не брошу, ни за что одного не оставлю, буду защищать до последнего вздоха, — его голос нежен, но твёрд, в нём слышна такая уверенность словно он говорит о том, что небо голубое, и у Рейгена, возможно, сбивается ритм дыхания.       — Я прошу тебя, — он цепляется за чужое плечо, привлекая внимание, и снова этот взгляд — снизу вверх, глаза в глаза — заставляет что-то сладко скручиваться внутри, — пусть он случится только через ещё сто лет, побереги ты своё здоровье. Ради меня, Шиге.       Это запрещённая техника, ведь ради него Шигео сделает всё.       — Только если ради Вас, учитель, — выдыхает он и осознаёт, что, наверное, впервые видит, как Аратака краснеет, но обещает себе, что определённо не в последний. Он улыбается своим амбициозным мыслям и, кладя руку тому на плечо, мягко просит: — А теперь, пожалуйста, позвольте мне обработать и Ваши раны.