Всё о глазах Антона Звёздочкина

      Я люблю тебя. Вот так сразу, без предисловий, чтобы было понятно, к чему все последующие строчки.       Так странно, думается Олеже. Он никогда раньше не писал писем, классические «Hello, my name is Olezha Dushnov, how are you?» письма на уроке английского, конечно, не в счёт. Они никогда до адресата не доходят, потому что его и не существует. Письмо, которое он писал сейчас, рисковало не дойти по другой причине.       Не знаю, почему именно сейчас пишу это. Наверное, я просто больше не могу молчать. Мне так много нужно рассказать тебе, так много того, что я так долго, хотя не очень-то надёжно, скрывал.       Душнов сидит за столом, старательно выводя буквы на бумаге. Повествование идёт на удивление легко, будто до этого ему запрещали говорить, а вот сейчас, вдруг, разрешили, и слова с невероятной быстротой выстраиваются в предложения. Предложения о чувстве. Чувстве сложном и запретном. Том, что чувствуют многие, но ему чувствовать нельзя.       Он смотрит на настенные часы. Увлёкся, время уже позднее. А слова всё не кончаются.       Я долго думал, о чём говорить здесь, а потом понял, что из песни не вычеркнешь строк, так что буду обо всём. О тебе.       Он пишет. Пишет об Антоне. Пишет Антону. В голове не укладывается это всё, и он старается не думать, как же стыдно ему будет потом, когда Антон это прочтёт.       Но без этого будто трудно дышать. С пониманием, что Звёздочкин не знает. Не знает о себе так много того, что знает о нём Душнов. Не знает как он красив, когда стоит напротив, рассказывая что угодно, как на его волосах играют солнечные блики, не знает насколько приятен звук его голоса в моменты воодушевления, не знает как сильно он увлекает своими речами, и даже не догадывается, насколько легко забыться в его глазах.       И пусть Олежа звучит как влюблённый школьник, первый раз увидевший красивую старшеклассницу, он использует свой словарный запас по максимуму, чтобы показать Антону то, чего он не знает.       Я восхищаюсь твоей целеустремлённостью, устойчивостью и верой. Ты никогда не забиваешься в угол, скрываясь от проблем, у тебя всегда есть решение, или план, по которому получится это решение найти.       Олежа грызёт ручку. Смотрит на текст черновика, чёркает несколько раз, пишет заново. Сегодня он открывает этому куску бумаги свою честную влюблённую душу. Быть может, завтра он пожалеет.       Иногда я взглядом вылавливаю твою фигуру в толпе, но не подхожу, наблюдая со стороны. Не сочти это за что-то странное, иногда интересно посмотреть, какой ты со всеми, чтобы потом понять, какой ты со мной. И меня очаровывает эта разница.       Этот текст его исповедь, его слабость. Подпись о том, что не может сказать лично, но так желает донести.       Не знаю, помнишь или нет, но в том октябре мы ходили в кино. Я смотрел на тебя постоянно, мне кажется, в темноте зала светились мои влюблённые глаза. Не знаю, заметил ты или нет…       Антон часто делал вид, что не замечает чего-то, может, действительно не замечал, но верилось в это с трудом. Он был человеком внимательным к деталям, чутким. Этим он тоже нравился.       Написав, «в заключении хочу сказать», Олежа зачеркнул написанное.       — Это же не школьное сочинение.       Он вздохнул, ещё раз окидывая глазами весь текст. Буквы получились на редкость ровными и красивыми.       Я мог бы исписать ещё с десяток таких листов одними лишь описаниями твоих глаз, но, боюсь, тебя это утомит. Так что, остановлюсь сейчас, пока меня окончательно не затянуло. Я люблю тебя.       Твой О.М.